Вена кишела иностранцами. Чувствуя приближение конца войны, итальянцы пели на улицах, поляки пили, греки открыто торговали фальшивыми документами и продуктовыми карточками. Нахлынувшие с востока беженцы располагались со своими узлами, кастрюлями и ревевшими ребятишками прямо на тротуарах и газонах.

Коренные венцы лишь пожимали плечами — вот до чего довела эта проклятая нацистская война: ни приличной еды, ни музыки, ни прежнего беззаботного веселья. Зато чуть ли не каждый день воздушные тревоги и налеты.

Всякий раз, когда воздух оглашался ревом сирен, город цепенел, как кролик, завидевший коршуна в небе, движение на улицах замирало и прохожие начинали метаться в поисках бомбоубежищ. Иногда зловеще гудевшие в небе бомбовозы проходили стороной, но чаще всего они быстро сбрасывали свой груз на какую-нибудь часть города и улетали восвояси. Под ударами тяжелых бомб хрупкие дворцы и жилые дома, помнившие времена Венского Конгресса, рушились, как карточные домики, хороня под развалинами всех, кто прятался в их погребах.

Люле все здесь казалось чуждым и неприветливым. Всего лишь недели три назад она еле унесла ноги из родной Варшавы, успев за день до восстания в конце июля попасть на последний поезд, уходивший на запад. Благо друг ее покойных родителей — Василий Иванович Сорокин выхлопотал ей пропуск и посадил в битком набитый вагон через окно. На следующий день она уже была в Вене.

Устроившись здесь ради прописки на работу и поселившись у своей дальней родственницы, Люля облегченно вздохнула.

Однако, тяжело было здесь без привычного общества. Новых друзей она еще не приобрела, а старые рассеялись по белу свету. Не было теперь с кем душу отвести. Ах, если бы встретить кого-нибудь из варшавских друзей! Например, того же Василия Ивановича, который посадил ее на поезд в Варшаве, а сам остался в обреченном городе.

…Помнится, в день ее отъезда, а вернее, бегства из Варшавы, он пришел к ней помочь упаковываться. А она в панике металась тогда по квартире, запихивая в чемодан ненужные тряпки. Ей до слез было жалко покидать город, в котором выросла, уютную квартиру, подруг. Однако, все ее русские друзья, такие же эмигранты или дети эмигрантов как она сама, тоже укладывались у себя по домам, собираясь бежать куда глаза глядят. Они были уверены, что не сегодня-завтра Варшаву займут красные и тогда всем будет каюк.

По-видимому, дело шло к этому. С востока доносился гул артиллерийской канонады, с вокзалов уходили последние поезда на запад, а по мостам через Вислу тарахтели отступавшие немецкие танки. Кто же мог мог предвидеть, что советчики так и не войдут в Варшаву, зато гитлеровцы вскоре вернутся, чтобы расправиться с восставшими поляками.

— Жаль, что уезжаете, Люля, — вздохнул Василий Иванович, пыхтя над чемоданом. — Мне будет здесь тоскливо без вас.

Впопыхах она не обратила внимания на его слова. А потом жалела, что не уговорила его бежать с собой. Хотя он был старше ее почти на двадцать лет, ей никогда не было скучно в его обществе. С ним можно было поговорить обо всем, что ее интересовало и даже побалагурить. Несмотря на трагические события в его жизни, в нем осталось еще много юношеского.

— А вы? Неужели остаетесь? — удивилась она. — Бывший белый офицер? Ведь вам не сдобровать, если сюда придут большевики.

— Ерунда! — он махнул рукой с пренебрежением. — Немцы их не пустят. А если что, так как-нибудь вывернусь. Вы же знаете, что я «счастливчик». Судьба меня бережет, смерть обходит, — сказал он с деланным смехом.

Из рассказов своих родителей Люля знала о необыкновенном везении Сорокина во время гражданской войны. Говорили, что пули его не берут и что из кровопролитнейших сражений он неизменно выходил без единой царапины. В полку его окрестили «Счастливчиком», а он сам, успешно играя со смертью в прятки, стал убежденным фаталистом и возомнил о себе, что судьба его хранит, но зато другим он приносит несчастье. Последующие события, как будто, подтверждали его иррациональную веру в Провидение: не только его брат был убит снарядом в двух шагах от него, но друзья и даже совсем чужие люди, случайно находившиеся возле него, гибли, тогда как он оставался цел и невредим. Лет пять назад, во время осады Варшавы немцами, в дом Сорокина попала бомба, убив его молодую жену и дочурку Катю. А он сам опять чудом уцелел.

* * *

В Вене Люля собралась однажды утром поехать в город, как к ней постучали. Открыв дверь она обомлела от неожиданности: на пороге стоял Василий Иванович, выбритый, улыбающийся, с цветочком в петлице пиджака.

— Василий Иванович! — радостно воскликнула она. — Какими судьбами? Вот так сюрприз!

— По вам соскучился, — обрадовался он, целуя ей руку. — С повстанцами мне не по дороге, так я решил махнуть в Италию к союзникам. Попросту взял и вылез из погреба, в котором сидел, и через линию фронта поплелся прямо на запад. Конечно, по мне стреляли, но, как видите, не попали. А еще стрелки называются.

— И слава Богу! Везет же вам, Василий Иванович!

Люля быстро накрыла на стол, заварила кофе «ерзац» и открыла припасенную коробку с маринованными моллюсками. Сорокин поставил на стол бутылку токайского.

— Да, везет, — он горько улыбнулся. — Это какое-то дьявольское счастье. Знаете, Люля, в погреб, где мы прятались в начале восстания, попала немецкая мина. Все там были убиты или ранены, только меня одного мина миновала. Что это по — вашему, как не фатум, рок, по-видимому преследующий всех, с кем мне приходится общаться. Дошло до того, что я боюсь больше за других, чем за себя. Боюсь даже подумать о том, чтобы с кем-либо связать свою судьбу.

Сорокин выразительно взглянул на Люлю.

— Да полно, Василий Иванович, — сказала Люля, накладывая ему моллюсков и делая вид, что не понимает намека. — Это все предрассудки, чертово наваждение. Попробуйте наши военные консервы и не вдавайтесь в мистику. Это ничего, что моллюски хрустят на зубах — в них попадаются песчинки. И забудьте о своих опасениях. В жизни ничто не предопределено. Бывают лишь счастливые и несчастливые стечения обстоятельств. А вы говорите — рок! Фатум! Уверяю вас — нет никакого рока.

За неимением рюмок гость налил вина в чашки и чокнулся с Люлей.

— Может быть вы и правы, — повеселел Сорокин. — Вашими устами да мед бы пить. С вами, Люля, я прямо оживаю и даже готов ради вас перестать верить в предназначение.

— Вот и хорошо. Знаете что? Плюньте на Италию и союзников, и оставайтесь в Вене, — выпалила Люля. — Мне будет веселее. А то уж очень тоскливо здесь без старых друзей.

— Вы это серьезно? Мне же страстно хочется быть возле вас, Люля. Давайте, забудем о военных ужасах и проведем сегодняшний день беззаботно, как двое детей на каникулах.

— Так за чем дело стало? У меня сегодня свободный день. Давайте, махнем на Пратер!

Несмотря на военное время увеселительные заведения Пратера работали на всех парах. Павильоны кишели разношерстной публикой. Карусели, за исключением «Гигантского колеса», вертелись без перерыва. С визгом и хохотом на них кружились отпускные солдаты со своими Гретхенами, иностранные рабочие, даже беженцы. Изо всех углов доносился смех и гам. Люди хотели веселиться и забыться. Кто знает, может быть завтра уже будет не до смеха.

Взявшись за руки как дети, Люля и Василий Иванович бегали из павильона в павильон, смотрели фокусы и стреляли в тирах по мишеням, изображавшим комиссаров с красными звездами на шапках-ушанках. На «Американской горке» они как сумасшедшие носились в вагонетке вверх и вниз. Люля визжала от восторга, а Василий Иванович, млея от счастья, крепко держал ее в своих объятиях. Проплывая на лодочке через Туннель любви, он все собирался ее поцеловать — она, кажется, тоже ждала этого — но, пока он раздумывал, будет ли это благородно с его стороны, лодочка выплывала из туннеля, и их уже торопили освободить место для следующей пары.

Зато потом, когда он провожал ее домой, она, прощаясь, сама закинула ему руки на шею и крепко поцеловала его в губы.

— Ты никуда не уедешь? Не оставишь меня? Правда, милый?

— Нет, не уеду теперь, Люленька. Не могу жить без тебя.

И он осыпал поцелуями ее лицо, шею, волосы.

В свою гостиницу Сорокин возвращался как на крыльях. «Любит любит… — шумело у него в голове. — Ну и счастливчик же я! Теперь кончатся мои мытарства, женюсь, останусь пока в Вене, а потом, когда война кончится, мы оба вернемся в Варшаву. Как оно будет прекрасно! Лишь бы только судьба опять не сыграла мной злой шутки… Лишь бы рок пощадил Люлю. Нет! Нет! Все это предрассудки, мистика. Нет никакого рока».

Гостиница, где он остановился, называлась «Карлсгоф» и найти ее было нетрудно. Это было старинное трехэтажное зданьице с расписными стенами. Напротив него росло единственное на улице каштановое дерево.

Хозяин гостиницы — герр Шлицль, сдавший ему сегодня утром комнатушку за пачку сигарет, носил пушистые бакенбарды и был похож на последнего кайзера Франц-Иосифа. Рядом с ним за конторкой сидела маленькая девочка в кудряшках и локончиках и рассматривала картинки в журнале.

— Моя внучка, — с гордостью сообщил герр Шлицль. — Кэтти, скажи дяде «гутен абенд!»

— Гут-абен, — нехотя пробормотала девочка, не отрывая глаз от журнала.

Сорокин погладил ее по кудряшкам.

— У нее точно такие же пушистые волосы, какие были у моей Кати.

— У вас есть дочь? — спросил хозяин.

— Была, — вздохнул Василий Иванович. — Убило бомбой в начале войны.

Герр Шлицль грустно покивал головой.

— Это ужасная война, не правда ли? Бросают бомбы на женщин и детей. По-моему, человечество катится к своей гибели. Видно — это судьба, рок.

«Типун тебе на язык, — подумал Сорокин. — Нет никакого рока. Есть лишь счастливые и несчастливые стечения обстоятельств».

Вслух же он спросил, где тут можно выпить пива. Ему хотелось посидеть спокойно, собраться с мыслями, продумать еще раз случившееся.

Оказалось, что «бирхалле» находится сейчас же за углом и еще открыта в это время.

В пивнушке было темновато, уютно. За столами сидели рядышком старики-завсегдатаи, попыхивая трубками с длинными выгнутыми чубуками. Грудастые девки метались по залу, разнося на подносах кружки пенящегося пива. Едва Сорокин уселся за стол, как вдруг, точно стая голодных волков, на дворе завыли сирены.

Подавальщицы стали поспешно собирать с посетителей плату за выпитое пиво и предложили всем спуститься в погреб.

Часа два просидел Сорокин в убежище, погруженный в сладкие мечты. Снаружи доносились разрывы бомб и лай зениток. Иногда бомбы ухали где-то недалеко и тогда пол в погребе ходил ходуном. Среди публики затихли разговоры, кто-то всхлипывал, кто-то шептал молитвы. Только один Василий Иванович был спокоен. У него была иррациональная уверенность, что ему ничего не грозит.

Наконец сирены радостно загудели отбой и он смог выбраться наружу. Расправив занемевшие ноги, он направился в сторону своей гостиницы. Было уже темно, но при колыхавшемся зареве горевшего где-то дома можно было различить дома и улицы. По дороге ему то и дело попадались воронки от бомб и кучи щебня. Свернув за угол, он издали увидел одинокое каштановое дерево, напротив которого находилась гостиница. Но куда же делась она сама? Там, где недавно возвышалось это старинное зданьице, теперь был пустырь. Нет, не пустырь. Подойдя ближе, Сорокин различил на том месте кучу щебня с торчащими из нее обгоревшими балками.

Какие-то люди разгребали груды кирпича, стучали мотыками и тихо переговаривались между собой. Василий Иванович подошел к ним и бессмысленно спросил:

— Это тут была гостиница «Карлсгоф»? Я же здесь остановился на ночлег и вышел только выпить пива…

— Ну и счастливчик же ты, — ответили ему из темноты. — Ведь все здесь погибли. Аллес капут!

На другой день утром Люля нашла у себя в почтовом ящике записку: «Дорогая, любимая Люля! Увы, я убедился, что действительно приношу несчастье всем, с кем меня сводит судьба. Содрогаюсь от мысли, что и ты могла стать одной из жертв преследующего меня злого рока. Не желая искушать судьбу, я с болью в сердце решил идти дальше на запад. Никогда тебя не забуду.

Твой В.»