Курительная в правом крыле лоджа была небольшой — метров двадцать пять — но обставленной по высшему разряду. Два массивных кожаных кресла «Честерфилд» цвета тёмно-зелёного бутылочного стекла, расположенные по бокам от низкого мраморного столика. Камин с потрескивающими дровами. Стены отделаны панелями из тёмной вишни. Над камином — большой холст: чёрно-белая фотография «Геркулеса H-4» в первом и единственном полёте над гаванью Лонг-Бич сорок седьмого года, в массивной деревянной раме. Запах кубинского табака, кедровых поленьев, въевшийся в эту комнату за годы.

Хьюз молча подошёл к низкому шкафчику, открыл его. Достал бутылку «Лагавулина» — шотландский айлай односолодовый, лет шестнадцати, как я мог судить по цвету. Налил два бокала-стакана с толстым дном. Принёс один мне, поставил. Сел напротив.

И, не комментируя, не пряча — открыто, прямо при мне — достал из нагрудного кармана пиджака маленькую серебряную таблетницу с гравировкой «H. R. H.». Открыл. На дне лежали белые таблетки. Достал две, положил на язык. Запил большим глотком «Лагавулина». Глаза прикрыл на секунду.

— Кодеин, — он сам пояснил, не открывая глаз. — Обезболивающее. У меня в сорок шестом была авария на тестовых испытаниях моего ХФ-11. Сильно расшибся — раздроблена левая ключица, четыре сломанных ребра, ожоги третьей степени на левой стороне груди, гематома лёгкого. Полгода пролежал в госпитале. С тех пор боль в плече при перемене погоды, при нагрузке, при стрессе. Особенно в горах. Сегодня вот покатался — теперь горит до утра, как тысяча чертей. Кодеин снимает.

— Говард… — Я постарался произнести это нейтрально. — Может, тебе тогда не стоит с гор-то? Если каждый раз — кодеин потом?

Особенно, если его еще «полировать» алкашкой… Но об этом я говорить не стал.

— Кит. — Он открыл глаза, посмотрел на меня устало, без обиды. — Если я перестану кататься, летать, чинить моторы своими руками и трахать стюардесс — я через два года умру от скуки. У меня жизнь стоит из трех главных занятий. Авиация, бизнес и женщины.

— А кино⁈ — удивился я

Хьюз теперь посмотрел на меня снисходительно.

— Весь Голливуд возник и существует, чтобы отмывать деньги и экономить на налогах.

— Ага, ясно…

Вообще запивать кодеин шестнадцатилетним «Лагавулином» это, между прочим, на медицинском языке называется потенцирование. После такого едет башка напрочь, отваливается печень. Неудивительно, что потом, через десять-пятнадцать лет от Хьюза останется только тень. И эта тень будет жить в номере в гостинице «Дезерт-Инн» в Лас-Вегасе, не выходя на улицу, с нестриженными волосами и ногтями длиной в десять сантиметров.

— К делу, Говард. Зачем ты меня позвал?

Он медленно отпил «Лагавулина».

— Хёрсты. Травят меня уже почти двадцать лет, не давая работать спокойно. С тех пор, как я выкупил РКО в сорок восьмом — каждый день в их колонках. Каждую несостоявшуюся сделку пропесочивают, каждую несостоявшуюся свадьбу. Дошли до того, что их журналисты выкрали мою больничную выписку! Я терпел, пока был жив старик. Старший Хёрст был мощь. Сила. Великий человек, что бы я лично к нему ни чувствовал — построил с нуля империю, чего нельзя не уважать. С ним бы я не решился воевать. Не моего уровня было все это.

— А с младшим?

— А младший, Кит, — сопляк. — Хьюз произнёс это с той особой тихой яростью, какая бывает у людей, два десятилетия копивших обиду. — Управляет он Херст Корпорейшен с осени пятьдесят первого. И за эти полтора года — он её сначала довёл до состояния, в котором она проедает оборотные средства. А потом — что ещё хуже — он подставился с эмиссией векселей.

Я приподнял бровь.

— Векселей?

И тут Говард сел в кресло удобнее, повернул бокал в руке, и стал рассказывать.

Сначала Хьюз дал мне общую картину. Империя Уильяма Рэндольфа Хёрста — это не одна корпорация и не публичный акционерный холдинг. Это сложно устроенный семейный фонд, «William Randolph Hearst Family Trust», созданный ещё при жизни старика. Фонд владеет долями во всех активах одновременно. Акций самой материнской компании — «Hearst Corporation» — на бирже нет, никогда не было. Хёрст-старший принципиально держал бизнес закрытым, потому что не хотел делиться властью ни с акционерами, ни с инвесторами, ни даже с собственным советом директоров. Все решения шли через семью и попечителей.

Активы. Хьюз перечислял их мне почти на память, без бумаг. Пятнадцать ежедневных газет в крупнейших городах — «Лос-Анджелес Икзаминер», «Лос-Анджелес Геральд-Экспресс», «Сан-Франциско Икзаминер», «Нью-Йорк Джорнал-Американ», «Балтимор Ньюс-Пост», «Бостон Рекорд», «Чикаго Хералд-Американ», «Детройт Таймс», «Питтсбург Сан-Телеграф», и ещё с полдюжины. Полтора десятка журналов — «Космополитан», «Гуд Хаускипинг», «Харперз Базар», «Таун энд Кантри», «Хаус Бьютифул», «Поплар Меканикс», «Спортинг Лайф», и так далее. Несколько десятков радиостанций по всем США, преимущественно крупного формата, в больших городах. Новостное агентство «International News Service» — конкурент Ассошиэйтед Пресс и Юнайтед Пресс. Доли в нескольких региональных телестудиях — в Сан-Антонио, Балтиморе, Питтсбурге, и — что важно — большая позиция в строящейся сети телеканалов на Восточном побережье.

Тут я внутренне напрягся. ТВ. Сейчас, в пятьдесят третьем, телевидение — это ещё новая, странная, экзотическая отрасль, которой большинство капиталистов не доверяют. К концу пятидесятых — она уже самый прибыльный медиабизнес в Америке. К шестидесятым — единственный реальный канал политического влияния. К концу века — империя, на которой стоит вся медийная Америка вплоть до прихода интернета. И у Хёрстов в этих «золотых приисках» сейчас серьёзная позиция.

Дальше — обороты и долг. Все печатные издания и радиостанции Хёрста суммарно генерируют выручки около одиннадцати миллионов долларов в месяц. Чистая прибыль до смерти старика была порядка девяти-десяти процентов — то есть около миллиона в месяц. После смерти старика и при сменившемся менеджменте — прибыли больше нет, оборотный капитал проедается, рекламные доходы падают. А долги большие, проценты отъедают существенную часть бюджета.

Накопленный долг империи на текущий момент — Хьюз произнёс эту цифру медленно, чтобы я её усвоил, — порядка сорока пяти миллионов долларов. Из них около двадцати восьми миллионов — это банковские кредиты в крупных нью-йоркских и калифорнийских банках. А остальные семнадцать миллионов — облигации и векселя. И вот тут — Хьюз поднял палец — главное.

Херст-младший в прошлом году осенью, столкнувшись с трудностями оборотного капитала, выпустил новую серию корпоративных векселей сроком на пять лет под девять процентов годовых на сумму двенадцать миллионов долларов. Чтобы провести эту эмиссию, он был вынужден поставить семейный фонд под субсидиарную ответственность по этим бумагам. То есть в случае дефолта долговое обязательство ложится не на отдельные дочерние газеты, не на «Хёрст Корпорейшн» как таковую, а напрямую на «William Randolph Hearst Family Trust». Это означало, что в случае невыполнения обязательств кредиторы могут предъявить иск к самому фонду, владеющему всеми активами.

— Это, Кит, — Хьюз постучал пальцем по столу, — гениально подставленная семейная шея под топор. Старик бы за такое сыну сам отрубил ее. Но старик мёртв.

И тут — второй слой. Технически эти векселя обращаются на бирже. На вторичном рынке. Они отрицательно котируются — то есть торгуются по дисконту от номинала, потому что инвесторы видят финансовые трудности компании. Покупать их по дисконту через подставных брокеров можно без публичных уведомлений, не привлекая внимания самого Хёрста. Тихо. Постепенно. Накапливая позицию.

И когда у одного лица или согласованной группы лиц на руках окажется большинство — скажем, шестьдесят-семьдесят процентов всех бумаг, — это лицо или группа лиц могут совершенно законно, по условиям эмиссии, потребовать немедленного предъявления к погашению по соответствующей юридической процедуре. У Херста-младшего, чтобы погасить этот объём долга сразу, оборотных средств нет. Ему придётся либо договариваться с предъявителями (это значит — отдавать им контроль в фонде по дешёвке), либо банкротиться (это значит — фонд переходит под управление кредиторов, и они получают контроль над всеми активами автоматически).

Хьюз достал из кожаного портфеля под столом тёмно-коричневую папку с тиснёным логотипом «H. R. H.» и пододвинул её мне через мраморный столик.

— Тут весь расклад. По каждой газете, журналу и радиостанции. Доли семьи, доли менеджмента, доли независимых инвесторов. Накопленные долги по каждой структуре. Балансы за три последних года. Список держателей векселей, который я знаю на сегодняшний день. Список банков-кредиторов. Контакты держателей крупных пакетов, у которых можно скупить бумаги.

— У меня таких денег нет — пожал плечами я — И не предвидится.

— Я знаю. Деньги есть у меня и у банков-партнеров. Это не проблема.

— Тогда зачем нужен я и L. V. Corp.?

Говард молча, начал раскуривать сигару. И тут до меня дошло:

— Ты не хочешь светиться!

— Да — кивнул Хьюз — Но это не главное. У тебя уже есть команда. Пусть небольшая, но активная. Мало обанкротить Херста. Нужно в фонд и корпорацию сразу поставить своих людей. Иначе херстовские «наемники» там все очень быстро развалят, оборотку выведут. Вместе прибыльного бизнеса мы сразу получим кассовый разрыв.

Я медленно листал папку. У меня в висках стучало, как у двадцатилетнего перед первой большой сделкой. Цифры, графики, балансы, схемы перекрёстного владения. Финансовая поэма.

И — что было самое забавное в плане Говарда — Хёрст к моменту, когда я предъявлю векселя и облигации к погашению, будет в самый разгар своей травли меня в собственных газетах. Личный мотив есть не только у Хьюза, но и у меня.

Активы. На последней странице — итоговая сводка. Самая важная. Если предъявить долговые бумаги к погашению, и сделка пройдёт по сценарию банкротства фонда, мы получим не только газеты, журналы и радиостанции. Но и недвижку. Сорокаэтажный небоскрёб в Нью-Йорке на пересечении Восьмой Авеню и Пятьдесят Седьмой улицы, в котором сидит штаб-квартира «International News Service». Здания редакций и типографий в каждом крупном городе США — балтиморское, бостонское, чикагское, питтсбургское, лос-анджелесское, сан-францисское. По имеющимся оценкам, недвижимость одна тянет на сорок миллионов долларов! Вон истинная ценность всей медиаимперии помимо политического влияния.

То есть, если переводить с языка финансов на язык простой арифметики: за рубль вложений я и Хьюз получаем как минимум два рубля стоимости. А с учётом будущей капитализации телевизионной доли через десять лет — за рубль четыре. Через двадцать — десять. К концу века — сто.

Только тут я понял, зачем в Аспене сегодня катаются банкиры с Уолл-стрит. Не для дружеского отдыха. Они приехали к Хьюзу со своими предложением — войти в эту же схему. Стервятники слетаются на падаль. И, я понимал, в момент предъявления бумаг к погашению эти банки одновременно закроют Хёрсту все свои кредитные линии — что и добьёт его за двадцать четыре часа. Так делаются эти вещи. Это, друзья мои, не личное. Это большой американский бизнес во всём его страшном величии. Корпоративное рейдерство высшей категории.

Но был один вопрос, который меня грыз с третьей страницы папки. И сейчас, на последней, он у меня стал размером с ту самую раздроблённую ключицу Хьюза.

Я поднял глаза.

Постучал пальцем по тёмно-коричневой папке с тиснёным «H. R. H.».

— Говард. А наверху — я кивнул в потолок — всё это санкционировали?

И я по лицу сразу понял. У нас тут есть проблемки.