Сразу после рукопожатия с Вассерманом, Хьюз махнул нашим спутницам в сторону бассейна.

— Девочки, идите поплещитесь пока. Согрейтесь. Потом мы вами займёмся.

Ширли, Долорес и моя Вивиан переглянулись с явным облегчением — особенно Вивиан, у которой будто гора с плеч, — и чуть ли не бегом помчались к парящей воде, придерживая короткие подолы. Я проводил их взглядом и повернулся к двоим самым опасным людям в зале. Хьюза тоже не стоило списывать со счетов.

Лью Вассерман не поднялся мне навстречу — такие люди не встают, к ним подходят. Он протёр запотевшие очки краем тоги, водрузил их обратно и оглядел меня медленно, как скототорговец на ярмарке.

— Значит, вот вы какой, Миллер. — Голос тихий, ровный, без нажима — голос человека, которому незачем повышать тон, потому что все и так замолкают, когда он говорит. — Какой-то вы очень молодой! Скажите-ка мне одну вещь. Откуда у начинающего издателя журнала с голыми девицами вдруг взялись четыре сценария, каких в этом городе никогда не писал? Только не рассказывайте, что сами. Не поверю.

Вот оно. Уже всё всё знают. Занук прочитал, разболтал, и теперь весь этот гадюшник в курсе, что у меня в продюсерском портфолио.

Две обнажённые служанки поднесли нам с Хьюзом вино — тяжёлые серебряные кубки, запотевшие от холода. Я принял свой, отпил. Терпкое, тёплое от ладоней, с привкусом смолы. Выдержал паузу — ровно такую, чтобы Вассерман понял: я не тороплюсь оправдываться.

— Можете верить, можете не верить, мистер Вассерман. Но тюрьма очень придаёт мотивации в жизни. А главное — там нечего делать. Скучно. Берёшь карандаш и пишешь.

Хьюз хохотнул, расплескав вино.

— Слышишь, Лью? Парень три недели в окружной отсидел и вышел с четырьмя хитами. — И, посерьёзнев, наклонился к Вассерману: — Не топи его на старте. Пусть попробует силы в кино. Уверен, всем интересно, что выйдет.

Вассерман пожевал губами, глядя поверх очков на скамьи возле бассейн, где догорала оргия — девушки по одной выбирались из пузанов и тянулись к воде, «кинопатриции» лениво наматывали тоги.

— Я-то не буду, — сказал он наконец. — А вот желающие найдутся. — Кивок в сторону скамей. — Этот город не любит чужаков с деньгами, которые умеют то, чего не умеют свои.

Оргия окончательно выдыхалась, последим со вскриком «отстрелялся» на попу негритянки Барни Балабан из Парамаунта. И как только в зале запахло окончанием, кинобоссы потянулись к нам — по одному, как акулы на запах. Подходили, знакомились, жали мне руку, сыпали вопросами и шуточками.

— Так это вы решили подвинуть Большую пятёрку? — Это Уорнер, мокрый, краснолицый, благодушный после своих утех. — А вытянете, молодой человек? Тут вода глубокая. Тонут быстро.

Майер — тот самый Майер, повелитель MGM, с которым мы уже схлестнулись на премьере и которому пришлось передо мной извиняться, — оглядел меня с кривой усмешкой и обратился ко всем сразу:

— Вы с ним поосторожнее, господа. Он такой, что палец в рот не клади. Я его с премьеры своей картины хотел выставить за внешний вид — так знаете, с кем он явился? С Полли Адлер! Она у него в «Ловеласе» работает!

По кругу прошёл уважительный гул. Имя Полли в этом городе значило больше любой рекомендации — все они в молодости через её заведения прошли, и все знали, что эта женщина помнит всё.

— А сценарии у него мощные, — вступил Занук, разжигая потухшую сигару. — Я читал. Говорю вам как есть: это будут шедевры. Такого ещё не снимали.

Пора было брать слово, пока меня окончательно не превратили в ярмарочную диковину.

— Господа. — Я поднял кубок, и они притихли. — Я вам не враг и не соперник. Послушайте деловое предложение. Во-первых: вам всем нужны хорошие рецензии и тёплые отзывы на ваши картины. У «Ловеласа» в марте тираж — пятьсот тысяч. Это больше, чем у «Эсквайра» и «Лайфа» вместе взятых.

По кругу пронёсся общий ах. Цифра ударила точно — для этих людей тираж картин был не абстракцией, а понятной валютой.

— Это во-первых. Во-вторых — по моей продюсерской компании. Сейчас у меня на руках четыре очень удачных сценария. Один я отдаю Говарду — снимем вместе с RKO. Остальные три готов честно распределить между студиями «пятёрки». Чтоб все могли заработать.

— Ох, зря Кон не приехал! — расхохотался Уорнер. — «Коламбия» пролетает мимо кассы! Ну что, разыграем монеткой? Нас тут четверо, а сценариев три.

— У меня одно условие. — Я сказал это быстро, пока азарт не остыл. — Чтобы во всех трёх фильмах снималась мисс Монро в главной женской роли.

И в ту же секунду меня кольнула неприятная, холодная мысль — а была ли сама Мэрилин на этих оргиях, когда была старлеткой? Я отогнал её. Не время.

Занук поморщился — Монро была его контрактной актрисой, его головной болью, его собственностью, и делиться ею он не любил. Сигара в его зубах нервно дёрнулась. Но четыре пары глаз смотрели на него, и отказ выглядел бы мелочно.

— Чёрт с тобой, — буркнул он наконец. — Отпущу её на эти съёмки. За процент от кассы.

Монетки ни у кого в тогах, разумеется, не нашлось. Разыгрывали на пальцах — камень, ножницы, бумага, как мальчишки во дворе, четверо самых могущественных людей Голливуда, полуголые, в простынях, под мраморными сводами.

Я кивнул сначала Хьюзу и он, не разыгрывая, сказал:

— Я беру «Смертельное оружие». Мне сказали там про копов, стрельба, взрывы — это моё. RKO такое любит.

— Там второй напарник негр — осторожно заметил Занук

— Ну и хер с ним, сейчас цветным послабления дают. Слышали про решение в Вашингтоне по юридическим школам?

Все кивнули.

— Точно вам говорю, в этом или следующем году сегрегацию отменят, так что мы с негром-копом будем в струе. Ну и вы знаете, как сейчас растут кассовые сборы у цветного населения в кинотеатрах.

Все опять покивали.

Дальше пошла игра на выбывание. Занук выбросил ножницы, Уорнер, Кон и Майер бумагу.

— «На гребне волны», — Занук выдохнул дым. — Сёрфинг, молодёжь, солнце. Под мою аудиторию. И Монро в купальнике — касса обеспечена. Какие условия, Кит?

Я пожал плечами:

— Доходы и расходы пополам. Я даю сценарий, вкладываюсь половиной бюджета, вы даете площадку, актеров, продакшен и берете на себя рекламу. Так понимаю, так многие продюсерские компании работают с «большой пятеркой».

И это не вызвало протестов. Условия и правда, были стандартными.

Следующий тур. Уорнер выдал ножницы, Майер и Барни опять бумагу.

— Тогда мне «Крепкий орешек», — кивнул киномагнат довольный. — Один мужик против целой банды в небоскрёбе. Мы в Уорнере такое снимем без проблем.

Последний тур, разыгрывается «Привидение». Барни против Майера. И… удача улыбнулась Лазарю. Камень против ножниц.

Глава Парамаунта побагровел, отшвырнул край тоги и разразился такой отборной матерной тирадой, что даже видавшие виды боссы поморщились. Махнул рукой в сторону бассейна, начал подзывать девушек — мол, к чёрту всё, пойду развлекаться дальше.

— Барни. Подожди. — Занук остановил его, и в голосе хозяина появилась другая нота — не игривая, деловая. — Нам ещё надо решить главный вопрос. Ради которого мы сегодня и собрались.

Все закивали. И повернулись ко мне.

Занук подошёл вплотную, вынул сигару и погрозил мне ею, как пальцем.

— Ладно. Пусть присутствует. Но рот на замок, договорились, Кит? Раз ты теперь в нашем клубе — запомни его первое правило. Полная конфиденциальность. Что услышал здесь — здесь и осталось. Иначе мы тебя со света сживем, пикнуть не успеешь.

Я ничего не понимал. Но кивнул — медленно, серьёзно, как человек, которого только что приняли в нечто, чего он пока не разглядел.

Вассерман допил кубок до дна. Перевернул его, стряхнул на мрамор последние капли. И в наступившей тишине, под плеск воды в бассейне, тихо произнёс:

— Давайте решать по «Оскару». Кто какой приз возьмёт в этом году.

* * *

Я решил, что ослышался. Да не может такого быть!

«Давайте решать по „Оскару“. Кто какой приз возьмёт…». Я стоял в дурацкой простыне с кубком в руке и ждал, что сейчас кто-нибудь засмеётся — мол, шутка, разыгрываем новичка, ха-ха-ха. Но никто не смеялся. Вассерман смотрел на меня поверх запотевших очков спокойно, буднично, как бухгалтер перед раскрытым гроссбухом, и до меня медленно, тяжело, как ледяная вода за шиворот, начало доходить.

Я-то думал — как всякий нормальный человек, выросший на легенде о «золотом рыцаре», — что киноакадемики голосуют. Тайно. Бюллетени, конверты, независимая аудиторская контора, драматическая пауза, «and the winner is». Я искренне полагал, что там, за кулисами, есть хоть какая-то честная случайность, борьба, интрига. А оказалось — вот оно как устроено. Главные награды делят здесь. В термах. Потные полуголые пузатые киномагнаты в тогах, только что слезшие с молоденьких актрис. Да, вот прямо сейчас, между третьим кубком вина и новой оргией в бассейне, они распишут, кому достанется самая желанная статуэтка в мире!

Я постарался, чтобы лицо меня не выдало. Рот на замок, как велел Занук. Но внутри всё переворачивалось.

Делёж шёл деловито, без лишних эмоций — так распределяют квоты на поставку, а не венчают художников. Вассерман вёл, остальные торговались и временами собачились. Лью их осаживал, вспоминал какие-то предыдущие года, когда распределяли все по-другому.

Главный приз, лучший фильм, без споров отписали «Величайшему шоу мира» Демилля. Аргумент звучал не «лучшая картина года», а сугубо коммерческий: цирковой эпос собрал огромную кассу, Демилль — патриарх, которого пора уважить, а главное — фильм безопасный, аполитичный, в разгар маккартистской травли это важно. «Парамаунту» на коне, Барни даже оттаял, после того, как ему не достался сценарий.

Режиссёрскую награду Вассерман предложил отдать Джону Форду за «Тихого человека». Тут даже торга не было — Форд брал своего четвёртого «Оскара», это считалось данью живому классику, и спорить никто не стал.

А вот за лучшего актёра завязалась настоящая возня. Барни, всё ещё кипевший после проигрыша в «камень-ножницы-бумага», полез проталкивать своего. Но его быстро осадили: согласованный кандидат — Гэри Купер за «Ровно в полдень». Логика опять не имела отношения к игре актёра. Купер — символ старого, правильного Голливуда, икона, и — деталь, от которой меня передёрнуло, — сам вестерн негласно читался как ответ индустрии на маккартистскую охоту, фильм про одинокого шерифа, которого все бросили. Дать Куперу — значило послать сигнал, не подставившись лично. Чистая политика под видом искусства.

Лучшую актрису отдавали Ширли Бут за «Вернись, малышка Шеба» — дебютантке в кино, пришедшей с Бродвея. И тут я впервые понял механику до конца, потому что Занук, попыхивая сигарой, объяснил вслух, как ребёнку: молодую звезду на главный приз пускать нельзя — зазнается, начнёт требовать денег, выйдет из-под контракта. А Бут — театральная актриса, не из их системы, ей статуэтку дать безопасно: пошумит, пропиарится и уедет обратно в свой Нью-Йорк, контрактным примадоннам дорогу не перейдёт. Награду здесь использовали не чтобы возвысить, а чтобы не возвысить лишнего.

Второплановые роли раскидали быстро, под занавес, как мелочь. Энтони Куинну — за «Вива, Сапата!», и Занук тут же отметил, что это его, фоксовская, картина, так что приз идёт в его копилку. Глории Грэм — за «Злые и красивые», и я уловил, что и тут расчёт: фильм MGM как раз про то, какой Голливуд циничный и пожирающий, и наградить его — изящный жест, индустрия похлопала себя по плечу за «смелую самокритику», ничем при этом не рискуя.

Я слушал и офигивал. Не от ханжества — я сам собирался строить машину компромата и в моральные арбитры не нанимался. Холодело от масштаба лицемерия. Вся Америка 19 марта сядет к телевизорам — впервые в истории «Оскар» покажут в прямом эфире, — миллионы людей будут затаив дыхание ждать, кто же победит, будут плакать вместе с лауреатами, верить в торжество таланта и справедливости. А справедливость уже разложена по карманам, здесь, в эвкалиптовом пару, между шлепком по чужой заднице и глотком тёплого вина. Победители уже назначены. Конверты, аудиторы, драматические паузы — всё это театр для публики и для камер. Декорация.

Майер, поймав, видимо, что-то в моём лице, благодушно похлопал меня по плечу мокрой ладонью.

— Что, Кит, в шоке? Привыкай. Кино — это бизнес, а не лотерея. Красочную лотерею мы показываем зрителям.

Я выдавил улыбку и кивнул. Рот на замок. Но про себя я в эту минуту думал совсем другое: что вот сейчас, в этом зале, мне показали не делёж золочёных болванчиков. Мне показали, как на самом деле работает власть в этом городе — кто кому что назначает и за какие услуги. И что человек, у которого в руках окажется список, кто, что и за что здесь получил, будет держать Голливуд за горло крепче, чем все мои зеркала и микрофоны в «Мокамбо» вместе взятые.

Я отпил вина и постарался запомнить каждое слово.