Поели мы быстро. Сэндвичи, нарезка, сыр, бокал вина каждому. Зайки спустились по очереди, перехватывали с подноса, что-то отвечали на расспросы Китти про Аспен, потом разбрелись наверх — спать, у каждой за плечами тяжёлый день перелёта, болели мышцы после 4 дней покатушек по горам. Потом ушел Хэнк:

— Пойду, помою машины и лягу спать.

— Вот тебе деньги — я достал полтинник из кошелька — Заправляться на этой неделе. Как закончатся, скажи, дам еще.

Через сорок минут Полли стала собираться.

— Я отвезу Китти домой и поеду к себе паковаться.

— Договорились.

Китти меня обняла на прощание. Чуть дольше, чем обычно. Я её бережно подержал.

— Когда станет известно, сразу дай знать, ладно?

— Обязательно

Они уехали на «Линкольне» Полли. Я остался один. Впервые за долгое время. Спустился в холл на первом этаже, включил телевизор. Шло вечернее шоу Эда Салливана. Комик по имени Джеки Мейсон шутил насчет Сталина.

— Вы слышали про дело врачей в Советском Союзе? В Америке, если врач ошибся, вы подаете на него в суд. В России, если врач не ошибся, его все равно арестовывают — на всякий случай.

Ха-ха-ха… Студия смеется, но как-то натужно.

— Советская пресса сообщает, что врачи хотели убить руководителей страны. Конечно, это звучит подозрительно. Любой врач, увидев советское руководство, скорее выписал бы успокоительное.

Крупный план лица ведущего. Улыбается, но тоже натужно. Шутка то так себе…

— В Москве еврейский врач теперь просыпается утром и думает: «Надеюсь, сегодня никто из руководства не заболеет».

Тут я уже не выдержал, переключил канал. Что-то американская пропаганда недорабатывает… Понятно, что в Штатах огромная и влиятельное еврейское лобби и не отреагировать они не могли. Но все как-то неуклюже, на скорую руку.

На Эй-би-си шел вестерн Дни Долины Смерти. И играл в нем, да… этот самый ублюдочный актер Рональд — составитель списков неугодных — Рейган. Я уже собрался совсем выключить телевизор, как в холл спустилась Рейчел. В халатике, волосы убраны в хвост. Макияж она уже стерла с лица, глаза припухшие. Плакала?

— Не могу заснуть! Можешь дать мне таблетку снотворного?

Я вспомнил о судьбе Монро.

— Дорогуша, даже не начинай привыкать к этой гадости! Ты плакала?

Рейчел села рядом, тяжело вздохнула.

— Да. Звонила брату, родители в ярости. Как-то узнали, что меня не было на занятиях в универе. Брат тоже отругал.

— У нас проблемы?

— Я их решу! Сама! Это моя жизнь и мой выбор.

— Хэнк может возить тебя на занятия по утрам. Кристи тоже.

— Да, это было бы кстати. Боюсь, когда выйдет журнал с нашими фотографиями… Из университета придется уйти. Каждый второй будет тыкать пальцем на лекциях.

— Возьмешь академ, переждешь бурю. Но с родителями надо будет переговорить.

Я встал, выключил телевизор, протянул девушке руку.

Рейчел подняла на меня глаза. Молча. И тоже подняла свою руку, вложила её в мою.

Я её поднял с дивана.

Мы с Рейчел поднялись по лестнице наверх, прошли по коридору к двери в восточный торец. Она ничего не спрашивала, а я ничего не говорил. Все и так было понятно.

Я открыл дверь моей новой спальни, пропустил её первой.

Закрыл за собой.

Она осталась стоять в середине комнаты, покрасневшая, теребящая завязку халатика.

— Рейчел. — Я подошёл ближе, но не вплотную. — Постель не заправлена.

Она подняла на меня глаза. Не сразу поняла.

— Что?

— Постельное бельё Полли привезла, но застелить успели только в двух спальнях — у Шерил и у Кристи. В моей не успели. Помоги мне?

И тут — клянусь — в глазах появилось спокойствие. Конкретная женская задача, которая за минуту убирает из головы тему «что у меня происходит с родителями».

— Конечно, Кит. Где бельё?

— Полли все оставила в гардеробной.

Мы заправляли вдвоём. Эта кровать была большая — два метра на два с лишним, на королевский размер. Простынь натягивалась с трудом, по углам нужно было идти за угол и заправлять под матрас. Мы делали это синхронно, не глядя друг на друга, как пара, которая уже сто раз застилала постель вместе. Молча. Потом — второй пуховый слой. Потом наперник на одеяло. Потом две наволочки на подушки. Рейчел натягивала их тщательно, расправляла каждую складочку.

Через десять минут постель была готова. Идеальная белая поверхность, ровная как взлётная полоса.

Рейчел отступила на полшага и удовлетворённо оценила свою работу. Потом подняла на меня глаза:

— Кит. Можно я спрошу?

— Спрашивай.

— Почему сегодня именно я? А не Камилла, не Сьюзен? Я чувствую себя как в первую брачную ночь.

Я ей честно ответил, прямо как взрослый взрослому:

— Рейчел, ты уже поняла, как все у нас тут устроено. Я сторонник разнообразия. Моногамия мне претит. Со Сью я был — много раз, последний — в Аспене. С Шерил — много раз тоже, мы с тобой это знаем. С Камиллой у меня было в Аспене, в павильоне у бассейна. У Кристи начались месячные. Остаёшься ты.

Она спокойно кивнула, и в её голосе была такая взрослая нота, которой я у неё раньше не слышал:

— Логично.

— А ещё — потому что я давно хотел тебя.

Рейчел чуть улыбнулась.

— Кит. У нас с тобой уже было. Помнишь — в фотостудии. За ширмой.

— Помню.

— И на пляже.

— На пляже тем более помню. Такое вообще забыть невозможно! Но вчерашним обедом сегодня сыт не будешь.

Рейчел засмеялась, шагнула ко мне, положила мне ладони на грудь — через рубашку, под распахнутым пиджаком. Очень тёплые. Очень тонкие.

— Кит, я тоже тебя хочу!

Я обнял её за талию. Притянул. Поцеловал — не быстро, не как в студии за ширмой, не как на пляже, а медленно, как мужчина, у которого впереди вся ночь и которому никуда не спешить.

Она ответила.

Через минуту я снял с её плеч халатик. Её пальцы сами начали расстёгивать мою рубашку, медленно, сосредоточенно, пуговица за пуговицей.

Я выключил настольную лампу с правого торца кровати, оставил только торшер у окна — мягкий жёлтый свет, который дизайнеры явно специально подбирали под вечерний интим.

В этом свете мы дошли до моей новой кровати — и в этом свете я её на эту кровать опустил. Рейчел распустила хвоста, расстегнула бюстгальтер. Но не стала его снимать, предоставив это мне.

В полумраке комнаты её силуэт казался совершенным изваянием. Растрепанные светлые волосы падали на плечи, а фигура — идеальные песочные часы — будоражила кровь. В её глазах горел вызов. Она будто задалась целью доказать мне здесь и сейчас, что она — лучшая из всех моих «заек». Самая гибкая, самая раскованная, способная затмить любую.

То, что происходило дальше, напоминало безумный, изнурительный и в то же время прекрасный марафон. Мы меняли позы с бешеной скоростью, исследуя возможности её потрясающего тела так, словно перелистывали страницы древней Камасутры. Рейчел соглашалась буквально на всё, выгибаясь с кошачьей грацией и подстраиваясь под каждое моё желание. Она двигалась так неистово, что оргазмы накатывали на неё один за другим — она кончала словно пулемет, заходясь в громких, протяжных криках. В какой-то момент я мельком подумал о том, как хорошо, что при постройке этого дома рабочие сделали толстые стены — снаружи никто ничего не должен был услышать.

В разгар этого безумия она снова перехватила инициативу. Рейчел оседлала меня, повернувшись спиной — классическая перевернутая наездница. Я перехватил её за тонкую талию, глядя снизу вверх. Изгиб её спины, идеальные округлые бедра и то, как ритмично и плавно двигалась её сочная попка, заставили меня на секунду затаить дыхание. На это зрелище можно было смотреть вечно.

Но финал требовал чего-то совершенно сногсшибательного. Сплетясь телами, мы перевернулись в позу 69. Моё лицо утонуло в её горячем, источающем мускусный аромат лоне, а её губы крепко обхватили мой член. Это было обоюдное, сокрушительное падение в бездну удовольствия. Рейчел двигала языком уверенно и жадно, полностью отдаваясь процессу. В один момент мы оба достигли пика: я мощно кончил прямо ей в рот, и в ту же секунду почувствовал, как всё её тело содрогнулось в финальном, невероятно сильном оргазме. Она судорожно сжала ноги, сглатывая и со стоном выгибаясь всем телом. Это было абсолютно незабываемо.

* * *

А утром нас разбудил входной звонок. Точнее только меня.

Я выплыл из чего-то тёплого, путаного — какой-то московский лифт, доктор Кузьминков с папкой анализов, и тут же вынырнул лицом в подушку, пахнущую крахмалом и сухой лавандой. Звонок повторился. Рейчел перевернулась, на другой бок, пробормотала:

— Я хочу спать…

Динь-Дон!

Я с трудом разлепил глаза, на часах было восемь утра. На спинке кресла висел мой новый домашний халат — тяжёлый бордовый шёлк с чёрным шалевым воротником, в стиле «Хефнер, который ещё не Хефнер» — купил в Аспене. Натянул его на голое тело, затянул пояс. Подобрал в коридоре домашние мокасины.

С верхней площадки лестницы был виден весь главный зал — двенадцатиметровые потолки, две хрустальные люстры в полусвете, дубовая лестница с резными балясинами, у дальней стены — мраморный камин, в котором лениво догорали с вечера угли. Тишина. Зайки дрыхли по своим розовым-голубым-сиреневым-кремовым-светло-зелёным спальням и просыпаться не хотели.

Я спустился. У парадных дверей стоял Хэнк. В тёмной куртке, в кепке, со своим всегдашним спокойным лицом и внимательными глазами. Рядом с Хэнком — второй охранник, кажется его звали Чет, молодой итальянец из Айовы, тоже кстати, бывший флотский. И с Четом — на коротком поводке — здоровенный доберман по кличке Танк. Тот сидел спокойно, но уши у него стояли торчком, и в карих глазах было ровное служебное недоумение: что-то не так, хозяин? Зачем меня сюда притащили?

— Доброе утро, Хэнк. Чет. — Я зевнул, прикрыв рот ладонью. — Что случилось?

— Доброе утро. У ворот люди. Скандалят и требуют впустить.

— Какие люди?

Хэнк пожал плечами:

— Семья. Папаша, мамаша, и ещё один молодой парень. Поставили машину прямо в створе ворот, не дают подъехать никому. А там работники уже приехали, монтировать зайцев на козырек. На всякий случай мы вызвали полицию.

Я провёл рукой по лицу. Сон с меня слетел окончательно.

— Ладно, пойдем на них посмотрим.

Солнце уже жарило во всю, переодеваться я не стал, пошел прямо так, в халате. Хэнк и охранник топали за мной.

От парадного крыльца до ворот было метров сто пятьдесят по дугообразной дорожке, обсаженной молодыми калифорнийскими елями. Мы шли быстро. Танк рысил рядом с Четом ровной, профессиональной собачьей рысцой. Хэнк по дороге успел тихо ввести меня в курс:

— Машина — «Плимут» сорок седьмого, чёрный, мятый задний бампер. Номера калифорнийские. Папаша — лет шестидесяти, наглый такой. Мамаша — пятидесяти с чем-то, в чёрном платке, как с молитвы пришла. Молодой — лет двадцати пяти, плечистый, в кожаной куртке, в высоких ботинках. По движениям — спортсмен. Возможно, бокс или борьба.

Мы вышли из-за поворота еловой аллеи, и я увидел сцену.

Кованые ворота — массивные, чёрные, с золочёными остриями поверху, высотой в два с половиной метра — были, разумеется, закрыты. С нашей стороны у пристройки стоял второй охранник в чёрной куртке, в кепке, при своём «Винчестере» через плечо. Он держал на поводке второго добермана по кличке Тинто. Тот лаял — громко, отрывисто, серией по три взрыка, в ту самую особую немецкую манеру, которую невозможно с собачьей радостью спутать: «я предупреждаю и я готов».

С той стороны ворот — действительно мятый чёрный «Плимут», поставленный поперёк подъезда. За ним стояла машина работяг — фордовский серый пикап. Он периодически выдавал раздраженные гудки.

У решётки, взявшись за прутья, торчал пожилой мужчина в шляпе-федоре. Он не просто стоял — он тряс кованую решётку обеими руками, и от этой тряски ворота тихо дребезжали в своих петлях. Лицо у него было красное, как у человека, который за это время довёл себя до точки. Шляпа сидела криво. С нижней губы тянулась тонкая ниточка слюны. Глаза были выпучены.

— Дайте мне её! — заорал он, увидев, что я выхожу из-за деревьев. — Отдайте мне мою дочь! Вы её спрятали, я знаю! Я всё знаю про вас!

Рядом — пожилая женщина в синем пальто, в чёрном же платке, повязанном под подбородок. Она пыталась унять мужа, но очень пассивно.

— Отдайте её, — глухо, вполголоса, без крика, сказала она. — Бог проклянет вас!

Увидев меня, из машины вышел третий персонаж. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, в чёрной кожаной куртке и в высоких армейских ботинках. Плечистый, как Хэнк и говорил. Шея — короткая, бычья. На переносице — шрам, тонкий, белый, явно с детства. Лицо красное от злости. Кулаки сжимал и разжимал, сжимал и разжимал. Двигался на месте, переминался с ноги на ногу, как делают перед стартом боксёры.

— Дайте мне поговорить с этой сукой, — сказал он сквозь зубы. — Я её, тварь, за волосы оттуда вытащу.

— О ком вообще идет речь? — я сделал знак охранникам, чтобы они открыли калитку рядом с воротами, оставались на месте. Не дай бог собаки покусают этих странных посетителей, потом отбиваться от исков…

— Отдайте нам Рейчел! — пожилой вновь начал раскачивать руками прутья.

Ясно. К нам заявилась семейка Куинн. Не было печали — купила баба порося.