Кровь хлынула из обеих ноздрей, густая, тёмная. Тело испанца выгнулось, будто по хребту прошёл разряд, глаза закатились, обнажив белки. Связь, которую Хоакин протянул к живому менталисту оказалась двусторонней. Противник почуял чужой взгляд на себе и ударил через ту же нить, хватая чужой разум.

Счёт пошёл на доли секунды.

Я понял раньше, чем оформил это в слова. Безымянный менталист вцепился в Хоакина, и тот корчился на стуле с побелевшими пальцами, намертво приварившимися к серебру обруча. Перемахнув через стол, я смёл локтем бумаги, чернильницу, нож для конвертов. Аркалиевая цепочка ждала своего часа в кармане. За долгие годы я крепко усвоил правило, которое не устаревает: готовь решение до того, как оно понадобится.

Содрать прикипевшие к серебряному ободу пальцы я не пытался, а просто ухватил испанца за запястье одной рукой, другой рывком набросил цепочку. Аркалий лёг на кожу тусклым нефритовым кольцом, и обруч, отброшенный пинком с колен испанца, отлетел к стене, прокатился на ребре и звякнул о плинтус.

Как если бы кто-то рассёк натянутую струну, всякая магия в теле чужестранца захлебнулась и смолкла. Нить, связавшая психометриста с далёким менталистом, лопнула. Испанец обмяк, сполз со стула на пол, хватая ртом воздух так, будто всплыл со дна после минуты без кислорода. Из левой ноздри ещё сочилась кровь, стекая на подбородок и ворот рубашки.

Живой.

У стены Коршунов стоял в прежней позе, скрестив руки на груди. Лицо каменное, глаза сужены. За всё время он не шелохнулся, потому что знал: в мою работу не лезут. Выдавала его только правая ладонь, незаметно сместившаяся к бедру, где висела кобура.

Присев рядом с Велой, я проверил зрачки: расширены, плавают, фокус не держат. Прижал пальцы к шее, нащупал пульс, рваный и частый, как у загнанной лошади.

— Хоакин, — негромко позвал я, — слышишь?

Он закашлялся, выплёвывая кровавую слюну, и ответил невнятным мычанием. Потом несколько раз моргнул, и в мутных карих глазах постепенно затеплился осмысленный свет.

— Él me ve… — прохрипел Хоакин по-испански и тут же артефакт перевёл его речь. — Он меня видел. Он… там. Живой. Смотрит…

— Знаю. Лежи.

Цена происшествия обрисовалась мгновенно. Менталист явно почувствовал к себе чужое прикосновение. Не уверен, что маг какой-либо иной специализации смог бы это ощутить. Теперь он знает, что артефакт в чужих руках, а у меня есть человек с даром чтения вещей. Противник предупреждён. Возможно, уже понял, что обруч у князя Платонова, и докладывает хозяину.

Чтение врага оборвалось на «стене»: что стоит за нитью преданности, и хозяин менталиста оставался дырой, холодной и безликой. Зато главное названо: владелец обруча жив, лицо установлено, детство считано, а сам он каким-то образом засветился в Астрахани. Второй раз за весьма короткое время всплывает это княжество. Похоже, пора обратить на него самое прямое внимание. Жаль, чтобы испанец не смог бы мне сказать, куда увезли украденный кристалл, потому что кража произошла уже после потери артефакта-усилетля, и психометрист способен считать лишь то, при чём предмет присутствовал.

Хоакин приподнялся на локте. Рубашка потемнела от крови, лицо выглядело землистым, и щербатая улыбка, которой он встречал любые передряги, на сей раз не появлялась.

— Дышишь? — спросил я.

— Задыхаюсь… — прохрипел он. — Аркалий. Снимите. Как кляп… в горле…

Он потянулся к цепочке, и я перехватил его руку.

— Лучше не трогай. Пока аркалий на запястье, никто не доберётся до твоего разума. Тот менталист знает о тебе. Браслет тебя закрывает. Потерпи.

Испанец замотал головой, пальцы задрожали, и выражение его стало таким, будто ему заткнули глотку и не дают продохнуть. Дар был частью его с одиннадцати лет, а аркалий глушил этот дар, как верёвка перехватывает горло. Я это понимал, и сочувствие к жулику, которого трясло на полу моего кабинета, было настоящим, но аркалий остался на месте.

Поняв, что я не собираюсь ему помогать, он начал действовать сам. Пальцы левой руки метнулись к аркалиевой цепочке, ногти впились в замок и содрали браслет судорожным рывком. Дар хлынул обратно, Хоакина выгнуло, глаза распахнулись, ничего не видя, и руки вслепую вцепились в первое, что попалось, — в мою ладонь, потому что минутой ранее я склонился слишком близко, проверяя, не потерял ли он сознание.

Я не сразу понял, что произошло. Думал — судорога, паника, попытка удержаться на плаву, а потом Хоакин начал выплёвывать то, чего знать не мог.

Его скрутило, зрачки закатились, и из него полились слова, горячечные, чужие, выдранные из древности вместе с корнями.

— Меч… рукоять, обмотка мокрая от крови, перстень упирается в гарду, он не снимает, никогда не снимает… вокруг крик и железо, и он спокоен, спокоен, как будто для него это обычный день… Три брата… Хродрик!

Я отдёрнул руку, но поток льющихся слов было уже не остановить. Мой императорский перстень, потемневший от столетий, с именами «Хильда» и «Астрид» на внутренней стороне ободка. Вот, до чего дотронулся испанец. Серебро гнало через него чужую память, как река гонит щепу в половодье.

— Женщина! Волосы золотые, тяжёлые… корона на ней ещё массивнее, чем на отце, и она… Астрид, её звали Астрид, она получила это кольцо после него… после смерти… императрица!

Серебро вмещало три отпечатка, и все три хлынули в Хоакина разом. Старый король у холодного моря, с грузом чужих смертей на руках. Его дочь, взявшая после отца кольцо и трон, неподъёмный груз. И моя вторая жизнь в новом теле.

— Развалины… камни, корни, тайник, он достаёт… он тот же! — Хоакин захлёбывался, срывая голос. — Та же душа, слышите, та же, одна… Хродрик, в чужом теле… Ты! Это ты!

Хоакин опрокинулся на бок, скорчился на полу, мокрый, трясущийся, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

— Прохор Игнатич, — голос Коршунова прозвучал ровно, без единой трещины, и это само по себе выдавало, как сильно он напрягся. — Что за чушь он несёт? Опять менталист вцепился? Прикончить?

— Погоди, Родион. Это всегда успеется.

Начальник разведки подчинился. Ладонь, которую он положил на рукоять пистолета, не двинулась. Имена «Хродрик» и «Астрид» ему ни о чём не говорили, зато он уловил тон. Тон человека, случайно сунувшего руку в осиное гнездо и нащупавшего там что-то невозможное. Родион не знал, что именно Хоакин вытащил на свет, но всё равно насторожился. Одно слово — профессионал.

Глубочайшая тайна, которую я берёг с первого дня в этом теле, лежала теперь на полу моего кабинета, отпечатавшаяся в полубессознательном жулике и моём начальнике разведки.

За две жизни я пережил десятки покушений, поединков и одну полноценную смерть, а величайший секрет вскрылся, потому что мелкий мошенник в полубреду схватился за ближайшую руку. Конспирацию всегда губят не заговоры, а нелепости.

В себя Хоакин пришёл минут через пять. Удар менталиста и чтение перстня, наложившись друг на друга, едва не спалили ему мозг, и выжил он, вероятно, лишь благодаря расстоянию до менталиста на том конце нити и скорости, с которой аркалий разорвал связь. На секунду позже чужой разум выжег бы его дотла.

Усадив испанца в кресло, я подал воды. Коршунов принёс мокрое полотенце. Начальник разведки, который минуту назад предлагал прикончить испанца, теперь подавал ему полотенце с заботливостью хорошей медсестры. Противоречия в этом не было: Родион просто мгновенно переклассифицировал Хоакина из «угрозы» в «ресурс», а ресурсы полагалось содержать в рабочем состоянии. Хоакин утёрся, хлебнул, поглядел на нас глазами побитой дворняги и рефлекторно, как всегда, натянул на себя привычную шкуру.

— Бред, горячка, — забормотал он, отводя взгляд. — Я ничего не разобрал, в глазах померещилось, Ваше Высочество, такое случается при откате, мозг рисует картинки, как во сне, перемешивает, выдаёт абракадабру за правду, никакого…

Шулер врал привычно и гладко, с тёплым южным акцентом и виноватой улыбкой. Рефлекс, впечатанный десятилетиями: если застукали — ври; не помогает — ври убедительнее; совсем плохо — плачь, моли и кайся.

— Хоакин, — перебил я негромко.

Он осёкся.

— В той школе, где ты учился, я преподавал.

Улыбка застыла и медленно сползла с его лица, как макияж с упавшей в фонтан знатной дамы. Он понял. «Не лги мне». Последние несколько лет я сам играл чужую роль и видел его игру насквозь.

— Как пробудился твой Талант? — спросил я, сбив его с толку.

Хоакин прищурился.

— А то вы не знаете?

Знал, конечно. Анфиса вытащила из его разума эту историю ещё в первый вечер. Я хотел не историю, а кое-что другое: расскажет ли жулик, которого только что поймали на вранье, правду, когда ему дадут возможность соврать ещё раз. Молча смотрел ему в глаза и ждал.

Хоакин выдержал секунд пять. Потом отвёл взгляд, потёр левую ладонь, ту самую, с гладким старым ожогом, и заговорил другим голосом. Не гладким и не тёплым, а сиплым, с запинками, каким рассказывают то, что рассказывать не хочется.

— Мне было одиннадцать. Позапрошлый Гон, небольшая группа тварей прорвалась в черту Сарагосы. Мастерскую отца завалило, стена сложилась внутрь, потолочная балка легла мне поперёк груди. Я не мог двинуться, кругом дым, трещит дерево, жар снизу, пожар занимался откуда-то из подвала. — Пальцы его сжали край полотенца. — В правой руке по случайности оказался хронометр. Заказчик принёс его утром, старинный, дорогой, отец ещё при мне открыл крышку и сказал «красивая работа». Хронометр нагревался от огня, и я… я прожил его судьбу целиком. Все руки, которые его держали, все столы, на которых он лежал, все карманы, в которых ездил. Сто двадцать лет чужой жизни, Ваше Высочество, пока балка давила мне рёбра. Мне было так занятно, что я забыл умереть. Откопали через два часа.

Он замолчал. Потёр ожог на ладони.

— Отец не дождался, — добавил Хоакин ровно, без нажима, как говорят о том, что болело когда-то, а теперь просто покрылось шрамами.

Я кивнул. Отчёт Анфисы совпадал до последней запятой. Жулик не соврал, и это был хороший знак.

Хоакин тем временем облизнул разбитую губу и очень тихо спросил:

— Это правда?

— Что именно?

— Всё. Король, дочь, тысяча лет, одна душа.

Родион у стены удивлённо вскинул брови.

Лгать претило мне в обеих жизнях. Перед психометристом, коснувшимся истины голыми руками, ложь была вдобавок бессмысленна: Талант не врёт. Он прочёл перстень, и отпечаток, который получил, нельзя было стереть ни словами, ни угрозами.

— Да, — ответил я, — под именем Платонова скрывается нечто куда более старое. Чужая душа, жившая тысячу лет назад. То, что ты прочёл, было правдой.

Кадык испанца дёрнулся вверх-вниз.

— Как?.. — выдохнул он.

— Этого я сам не знаю. Механизм перерождения для меня загадка. Я умер и проснулся здесь, в этом теле, в этом времени. У меня нет ответа.

Коршунов засопел.

Хоакин некоторое время молчал. Длинные подвижные пальцы нервно перебирали край мокрого полотенца. Внутри его разума перебирались варианты, и каждый из них оценивался и отбрасывался. Жуликом, самозванцем и вруном он был, а вот дураком нет. Прочитанная правда отличается от услышанной, как ожог от рассказа об ожоге: ты не просто знаешь, ты чувствуешь её на собственной коже, и отрицать её для психометриста так же нелепо, как отрицать зубную боль.

— Можно ещё воды? — глухо попросил он.

Родион налил и подал. Хоакин осушил залпом, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на меня снизу вверх. Теперь он видел меня иначе. Перстень на моём пальце рассказал ему о холодном престоле у северного моря, о руках в крови и людях, бьющихся за меня со степняками, о дочери, ставшей императрицей, и о жизни, разорванной надвое. Жулик, всю жизнь бывший самым умным в любой комнате, куда входил, впервые оказался в комнате с тем, кого не мог ни перехитрить, ни обмануть, ни даже до конца осмыслить.

— Теперь ты разом слишком опасен на воле и слишком ценен, чтобы пускать в расход, — проговорил я без обиняков. — Тайну, которую ты прочёл, я не отпущу гулять по свету. У тебя два пути: служба или нехороший вариант.

— Клятва? — тихо уточнил Хоакин.

— Клятва.

Плечи его опустились, и на миг из-под всех оставшихся масок проглянул тот самый перепуганный человек, которому отчаянно не хотелось умирать.

— Тогда я выбираю службу.

Ответ прозвучал быстро, без торга. Шулер знал, когда карта не идёт, и не тратил время на блеф с пустой рукой.

— Хорошо. Убивать тебя мне не хочется.

— За последний месяц, — Хоакин облизнул разбитую губу, и тень щербатой улыбки мелькнула на сером лице, — меня приговорили к смерти, спасли, чуть не убили быком, протащили через три портала, снова чуть не убили, а теперь берут на работу. В Иберии карьерный рост обычно идёт медленнее.

Мне оставалось позаботиться о том, чтобы он расслышал, что предложение при этом по-настоящему щедрое.

— Я не первый раз подбираю людей, которых мир списал. Половина моих лучших людей начинала хуже, чем ты сейчас. Каждый получил дело, ради которого стоит просыпаться. Тебе предлагается то же самое. Видишь этого человека? — кивок на Родиона. — Когда-то назад его карьера кончилась, потому что он отказался подчиниться идиоту. Теперь он управляет лучшей разведкой в Содружестве.

На подвижном лице Хоакина, привыкшем меняться по десять раз на дню, впервые проступила растерянность, которой я прежде не видел. Растерянность человека, которого впервые по-настоящему увидели. Список тех, кого мир выбросил, а я подобрал, давно перерос приличную записную книжку и приближался по объёму к городской переписи. Если так пойдёт дальше, придётся основать отдельное княжество для людей, которых никто не хотел. Впрочем, именно это я, кажется, и делал.

— Ты принесёшь мне клятву служить верно и честно, а также хранить мои тайны, — продолжил я. — Её нарушение означает смерть, и не казнь по моему приказу, а смерть мгновенную от магии, что свяжет тебя с твоим словом. Взамен ты получаешь жизнь, работу и достойное жалованье.

При упоминании денег испанец приободрился.

Из ящика стола я достал кинжал: короткий, узкий, с тёмной рукоятью. Хоакин посмотрел на лезвие, потом на меня, потом снова на лезвие.

— Это обязательно, Ваше Высочество? Может, булавкой обойдёмся? — на его губах мелькнула обезоруживающая улыбка.

— Ты же храбрый идальго, — в тон ему ответил я. — Мужайся.

— Надеюсь, вы его хотя бы моете между гостями.

Он протянул левую ладонь. Я провёл кинжалом по его коже, потом по своей. Со стороны ритуал выглядел точь-в-точь как то, что делают дворовые мальчишки с перочинным ножом, клянясь в вечной дружбе. Разница в последствиях: мальчишки забывают клятву через неделю, а здесь магия выжигает сердце. Он произнёс нужные слова, кровь смешалась, и знакомое покалывание магической клятвы прошло по запястьям обоих. Формула та же, какой я связал Тимура Черкасского и многих других. Печать встала на место.

Хоакин вздрогнул, когда магия прошла через него, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Лицо Велы оставалось серым, кровь под носом подсохла, пальцы подрагивали, но голос, когда он заговорил, зазвучал связно.

— Ах да… Кейван, — произнёс испанец и сглотнул. — Менталиста зовут Кейван. Это я ухватил до того, как связь оборвалась. Не кличка, настоящее имя.

Коршунов отлепился от стены и вытащив блокнот. Ручка в его ладони замерла над чистой страницей.

— Что ещё ухватил? — спросил я.

— Обрывки, — Хоакин потёр виски. — Квартира. Московская. Обруч он носил постоянно, снимал только на ночь, потому и всплывает дом. Вид из окна, обстановка, этаж… Адреса я не считал, психометрия так не работает: серебро хранит образы, ощущения, лица, а не названия улиц.

— Что за образы?

— Окно двустворчатое, широкое. Из него виден подъезд с козырьком, чугунная решётка ограды, за ней клёны, старые, кроны смыкаются над мостовой. Из окна виден голубой небоскрёб. Дверь подъезда из тёмного дерева, номерной знак на стене, цифры мелькнули и ушли, разобрать не успел. Внутри скромно, почти голо. Человек, который там жил, обходился без вещей, как солдат на постое, которому в любой час могут скомандовать сниматься.

Я выразительно глянул на Коршунова и тот кивнул.

— Ещё кое-что, — Хоакин облизнул губы, и голос его чуть окреп, как у рассказчика, добравшегося до самого жирного куска. — Рядом с Кейваном порой находился второй. Длинный, сухой до неестественности. Лицо без единой морщины, гладкое, восковое. Я такие видел только на манекенах в витринах дорогих магазинов. Шляпа широкополая, чёрное пальто до пят, а руки жилистые, крепкие, как у трудяги, который всю жизнь пашет от рассвета до заката. Кейван называл его «Могильщик».

У Коршунова ручка дрогнула и замерло на полуслове.

— Тот самый некромант, — заметил Родион.

— Угу, — отозвался я.

— Некромант, — подтвердил Хоакин. — Эти двое вместе устроили подобие Гона, я считал это с обруча до того, как менталист врезал. Кристалл внутри мёртвой туши огромного Гуаха, тысячи тварей, и Кейван пробудивший его на время.

Обруч — с места искусственного Гона под Гавриловым Посадом, фотография — из Детройта. Одна нить связывала оба конца, и теперь у нити появилось имя.

— Теперь о тебе, — сказал я. — Пойдёшь в разведку. Перевоплощение, чтение людей и вещей, повадки афериста — здесь всё это пригодится больше, чем где бы то ни было. Ну а это твой начальник — Родион Коршунов.

Хоакин посмотрел на нового шефа, потом на меня. До него, кажется, впервые дошло, что ему предлагают не кандалы с длинной цепью, а настоящее дело.

— Разведка… — повторил он и посмотрел на меня исподлобья, как бездомный пёс, которому протянули кость и которому слишком хочется поверить, что вторая рука не прячет палку. — Шпионить.

— Ты и так всю жизнь этим занимался, — ответил я. — Только бесплатно и на себя. Теперь будешь за жалованье и на дело.

Коршунов поднял голову от блокнота и посмотрел на испанца долгим взглядом. Перевёл глаза на меня и едва заметно кивнул: логику он ухватил без объяснений.

— Выйди за дверь, Хоакин, — велел я. — Подожди в коридоре.

Испанец встал, покачнулся, ухватился за спинку стула. Выпрямился, одёрнул испачканную кровью рубашку, расправил плечи, и будь в комнате зеркало, оттуда глядел бы уже не полумёртвый арестант, а побитый, перепуганный, связанный клятвой, зато вполне живой идальго с перспективой. Привычка держать спину прямой в любых обстоятельствах была, пожалуй, единственным подлинным, что у него имелось.

Дверь закрылась. Мы с Коршуновым остались одни. Родион молчал, собирая слова, потому что привычные не годятся.

— Ты услышал достаточно, — произнёс я, не оборачиваясь.

— Так точно, Прохор Игнатич, — подтвердил Коршунов. — Разобрал немного. Имена те мне ни о чём не говорят, Ваше Высочество. Испанец нёс околесицу про тысячу лет и чужую душу, и я решил, что это горячка после удара. Потом увидел ваше лицо.

Пауза повисла на три удара сердца.

— Ваше лицо сказало, что никакая это не горячка.

Я отвернулся от окна. Стол, с которого я двадцать минут назад смёл локтем всё, что стояло, уже выглядел так, будто ничего не случилось: Коршунов успел собрать бумаги аккуратной стопкой, чернильницу вернуть на место, а нож для конвертов положить параллельно краю. Если бы мир рухнул, Родион первым делом рассортировал бы обломки по размеру.

Коршунов был связан клятвой ещё с момента приёма на службу, так что секрет с ним уже не уйдёт. Оставалось объяснить, какой именно секрет.

Я заговорил.

Рассказывал коротко, без отступлений, сухим тоном, каким зачитывают потери. Начальник разведки слушал, не перебивая. Лицо неподвижное, только желваки перекатывались на скулах. Блокнот лежал закрытым. Ручку он положил на стол.

— Как уже говорил, как именно я возродился, не знаю, — закончил я. — Механизм неизвестен, и врать не стану. Умер и проснулся. Всё, что между, пустота.

Коршунов смотрел на меня, и за его серыми цепкими глазами, привычными отсеивать ложь от правды, одна за другой складывались в рисунок разрозненные детали. Нечеловеческая опытность двадцатитрёхлетнего парня, которая не вписывалась ни в какое образование. Архаичная жёсткость, манера править и воевать так, будто за плечами долгие годы. Знание вещей, которых ни один человек его возраста знать не мог. Все те странности, на которые Родион натыкался раз за разом и которые списывал на гениальность, удачу, загадку натуры.

Загадка получила имя.

— Хродрик, — повторил он медленно. Потом до него дошло, и голос сел. — Империя… Рюрик!

Коршунов встал из-за стола. Вышколенный, всё повидавший начальник разведки, прошедший войны, увольнение и десятки лет грязной работы, человек, который понапрасну не гнул спину ни перед кем, опустился на колени. Перед ним стоял человек, который построил империю. Не потомок, не наследник — тот самый, первый, чьё имя вырезано на фундаменте державы

— Встань, — произнёс я, и голос мой прозвучал глуше, чем хотелось. — Родион, встань.

Он поднял голову. Глаза блестели, и этого я от него не ожидал.

— Ваше Высочество, — начал он.

— Я всё тот же человек, — поправил его я. — Мы достаточно друг друга знаем, чтобы сейчас не вводить лишний официоз. Ты строил эту разведку с нуля, и без тебя половины того, что мы имеем, не существовало бы.

Коршунов поднялся. Одёрнул рубашку, провёл ладонью по лицу, стирая выражение благоговейного страха, которое ему самому казалось недопустимым. Выпрямился, и через десяток ударов сердца передо мной снова стоял начальник разведки, собранный и готовый работать.

— К делу, — произнёс я. — Испанец. Да, жулик. Да, доверять ему пока нельзя. Да, при первой возможности стянет серебряные ложки. И всё это делает его идеальным кандидатом для твоего ведомства.

Коршунов моргнул, пытаясь осмыслить логику.

— Лучшие охотники на преступников выходят из бывших преступников, потому что знают ход мысли своих прежних коллег. Хоакин умеет перевоплощаться, читать людей и вещи, врать так, что ему верят даже те, кто знает, что он врёт. В разведке эти навыки стоят дороже всего нашего арсенала. Тебе на перспективу нужен заместитель, Родион, и под твоей рукой из этого гаврика может выйти толк. Риск невелик: клятва держит крепче кандалов.

— Допустим, — проговорил Родион, и по тону слышалось, что допущение далось ему не без усилия. — Заместитель из бывшего шаромыжника… Кадровая политика нетривиальная. Я запру серебро, — добавил он сухо.

— По оперативной части. Обруч оставил горячий след. Кейван предупреждён, знает, что его прочли, знает, что обруч у чужих. Нити, которые вытащил Хоакин: имя, московская квартира, внешность Могильщика, связь с Астраханью. По ним и пойдём.

Коршунов раскрыл блокнот и вернулся к записям.

— Квартиру в Москве ищем по образам. Это центр, если судить по обстановке. Я бы сказал, что Арбат, но район можно сузить. Через Астрахань попытаемся установить полную личность: Кейван там появлялся, кто-то мог запомнить. Могильщик, — добавил Родион. — Мы получили его примерный портрет, хотя до этого никто не знал, как он выглядит. Без имени шансы невелики, но попробуем, ядрёна-матрёна, попробуем…

— Работай. Круг знающих о Хродрике: ты и Хоакин, оба ограничены клятвов. Пусть так и остаётся.

Коршунов захлопнул блокнот и убрал во внутренний карман. Посмотрел на дверь, за которой в коридоре сидел связанный клятвой испанец, допивая чай и приходя в себя после двух ударов, чуть не стоивших ему жизни.

— Шулер, — произнёс Родион задумчиво. — Ладно. Посмотрим, что из него выйдет. Ваше… — он запнулся, и в этой запинке, длившейся полвздоха, уместилось всё, что он передумал за последние четверть часа. — Прохор Игнатич. Разрешите идти.

— Иди.

Дверь закрылась.

За окном темнело, и часовой на крыльце запалил фонарь, и жёлтый круг лёг на мокрые доски двора. Повернув на пальце перстень, я ощутил тёплое серебро, чуть подрагивающее, как бьётся пульс, если прижать палец к запястью. Имена на внутренней стороне ободка я знал наизусть: жена и дочь, мертвы тысячу лет, но перстень помнил их обеих.

Новые нити уходили в работу вместе с Коршуновым. По ним и двинемся. Ночь наступала, и впереди ждало много дел.