Сводка лежала на столе, и граф Меншиков отказывался к ней прикасаться, глядя на документы, точно на гадюку.

Жилин положил папку ровно, как клал всегда, сдвинул к левому краю столешницы, рядом с подставкой для визиток и стопкой счетов-фактур. Помощник выучил привычку шефа: входящие бумаги слева, исходящие справа, на середине пусто. Чистая полировка тёмного красного дерева между двумя стопками означала контроль, и Меншиков терпеть не мог, когда на ней что-нибудь оставалось. Помощник графа отступил к двери и замер.

Двумя пальцами Виктор Алексеевич подтянул папку, раскрыл, пробежал первую строку и вторую. Закрыл, сцепил пальцы перед собой и уставился в окно. Внизу, на стоянке, грелись на июньском солнце четыре тяжёлых тягача с полуприцепами, украшенные логотипом «Транзит-Содружество» на бортах: синяя стрела, рассекающая карту. Буквы на ближнем выгорели, и стрела выглядела тусклее, чем ещё год назад.

«Пилотный участок Угрюм — Владимир собран. Уровень и ось обеих колей сошлись в стыке. Щебёночная подушка утрамбована, шпалы уложены, рельсовое звено закреплено. К Мурому начата разметка трассы».

Несколько секунд Меншиков сидел неподвижно, и Жилин, не раз видевший это поведение, уже привычно начал отодвигаться к дверному косяку. Граф вскочил, стул отъехал назад, ударившись о подоконник, папка слетела со стола и веером рассыпалась по паркету, а кулак обрушился на столешницу так, что чернильница подпрыгнула и расплескала чёрную каплю по полировке. Визитницу смело на пол.

— Собрали! — выкрикнул Меншиков, и голос сорвался на верхней ноте, как бывало всегда, когда энергии внутри невысокого жилистого тела набиралось слишком много, чтобы выпустить её словами. — Собрали, мать его! Ты послушай, Жилин, ты послушай, что они там творят! Как будто меня тут и вовсе нет!

Помощник вжался в дверной косяк и молчал. За долгие году службы графу он научился различать оттенки хозяйского гнева и знал, что этот, верхний, самый горячий, не требует ответа. Ответ только подольёт масла в огонь, и тогда полетят уже не папки.

Виктор Алексеевич метнулся от стола к окну, развернулся, прошёл мимо кресла, не сев, рванул створку шкафа, захлопнул, прошёлся обратно. В метре шестидесяти двух роста помещалась энергия на троих: скулы заострились, тёмные глаза смотрели на Жилина снизу вверх, и помощнику хотелось пригнуть голову. Костюм от лучшего московского портного топорщился на лопатках, обтягивая напряжённые мышцы.

На третьем развороте граф замер у окна и упёрся ладонями в подоконник. Внизу, на стоянке, стояли его машины. Из четырёх окон кабинета три выходили на стоянку, и на каждом тягаче повторялся тот же логотип. Тридцать тысяч машин от Пскова до Благовещенска, базы в каждом втором княжестве, охрана в десятки тысяч стволов, конвои, кормившие половину торговли центра. Всё это вместе давало Виктору Меншикову то, ради чего он перешагнул бы через любого: когда князь звонил в «Транзит», он просил, когда купец хотел протащить груз через три княжества, он платил и ждал, а когда граница закрывалась, Меншиков звонил, и граница открывалась лично для него. Значимость! Значимость… Единственная твёрдая валюта, которую граф копил с тем же упорством, с каким белки зарывают орехи в лесу.

А теперь по земле, где стояли его склады, где колеи были протёрты его колёсами, где каждая таможня знала его имя, легли рельсы, и легли аккуратно, бесшумно, будто его и вовсе нет.

Ухватившись обеими руками за каминную полку, граф постоял, упираясь лбом в холодный камень. Дышал через нос, шумно, прерывисто.

За время стройки граф ударил по врагу трижды, разными способами. Ни один не попал в цель.

Оторвавшись от камина, граф подобрал с пола один из листов сводки, разгладил на столе и ткнул пальцем в строку. Палец подрагивал.

Первый удар шёл через главу Купеческой гильдии Содружества Рябушкина. Лозунг, который Меншиков запустил через подконтрольных ему купцов, был до красоты прост и до неприятности правдив: дорога пустит по миру тысячи людей, извозчиков, конвойных охранников, кладовщиков, грузчиков, всех тех, кто кормился за счёт колёс, зарабатывал горбом свои копейки, растил на эти деньги детей. Рельсы отберут у них хлеб и выбросят на улицу. Довод работал, потому что содержал часть правды, а это в руках умелого человека режет не хуже прямой лжи.

Расчёт строился на том, что гильдия подхватит лозунг, купцы понесут его в княжеские приёмные, а князья, напуганные перспективой голодных толп, сами надавят на Платонова. Первую неделю так и шло: Рябушкин, в обмен на кое-какие уступки, послушно вынес тему на заседание гильдии, торговые газеты подхватили, и в двух княжествах мелкие ямщицкие артели устроили сход, на котором потребовали от своих князей «оградить трудовой люд от рельсовой напасти».

Платонов не стал ни отнекиваться, ни отбиваться словами. Перебил лозунг делом. Глава его пресс-службы Самойлова выложила на всеобщее обозрение простую вещь, скучную, как бухгалтерская ведомость, и оттого весьма убийственную: поезд довозит груз до станции, а от станции до двери его тянут всё те же возчики на тех же лошадях и грузовиках, склады на станциях грузят по-прежнему, вдоль всей линии нужны обходчики, ремонтники, стрелочники, охрана составов и станций. Те самые руки, которые лозунг хоронил, на дороге ожидали рабочие места в той же области снабжения и логистики, под крышей и с регулярным жалованьем. Тут же было объявлено, что набор людей для обучения будущим железнодорожным специальностям уже идёт вовсю, что создало определённый ажиотаж среди наиболее хватких людей.

Меншиков целил в страх людей потерять заработок, а тем вместо страха раздали адреса контор, куда следует идти наниматься. Чужие цифры придавили лозунг, и от лозунга не осталось даже приличного огарка.

Лист полетел на стол, за ним потянулся следующий. Во рту горчило.

Ценами «Транзит» ударил проще. Вдвое задрал ставки на тех маршрутах, по которым Платонов тянул рельсы: хочешь груз завтра, плати по новому прейскуранту, а хочешь дёшево — жди, когда они свой поезд достроят. Приём был из старого арсенала, Меншиков обкатывал его годами: взвинчиваешь цену, купец воет, вой доходит до князя, князь давит на того, кто мешает, помеха исчезает, ты снижаешь ставку и выглядишь спасителем. Работало, потому что любой торговец думает ближней неделей. У него капуста на складе вянет, оплата контрагенту горит к четвергу, хозяин помещения стучится в пятницу с квитанцией. Какие ему рельсы, которых ещё незнакомо сколько ждать? Ему груз довезти до покупателя нужно вчера, и если для этого надо пойти к князю и потребовать заткнуть дорогу Платонова, он пойдёт и потребует, потому что завтрашний убыток кусает сильнее неопределённой будущей выгоды. На этом держался весь расчёт.

Граф стиснул зубы, провёл ладонью по щеке и задержал руку на подбородке, царапнув ногтем трёхдневную щетину.

Расчёт оказался дрянным. Он задирал цену, а купцы не шли к князю, купцы шли к себе за стол и брали карандаш. Разница между новым тарифом «Транзита» и стоимостью перевозок с помощью будущих вагонов, предусмотрительно обнародованный всё той же пресс-службой, ложилась на бумагу двумя столбцами, и второй столбец бил первый наголову, без всякого усилия со стороны Платонова. Каждая накрученная копейка превращалась в строчку рекламы для дороги, за которую граф платил из своего кармана. Это было сродни тому, как если бы владелец трактира, желая разорить конкурента через дорогу, повесил на свою дверь табличку «У нас в три раза дороже» и удивился, что очередь выстроилась не к нему. Платонов фактически тут ничего не предпринимал: Меншиков собственноручно, на собственные деньги объяснил каждому купцу Содружества, от чего избавят рельсы. Першило где-то за грудиной, в том месте, где у нормальных людей живёт стыд, а у графа Меншикова образовалось пустое, обожжённое пятно. А ведь идея казалось такой ловкой и эффективной…

Третий удар шёл через Великий Новгород. Двигатели для тепловоза поставлял новгородский Бастион, и Меншиков попытался давить на Михаила Посадника: ваши двигатели убивают весь рынок грузоперевозок, под удар попадут ваши же продажи движков для моих грузовиков, и перевозки ваших же товаров. Посадник должен был испугаться потери грузового сектора и придушить поставку тепловозных двигателей ради сохранения автомобильных. Так выглядел расчёт.

Посадник не испугался. Он даже не отказал. Тихо, без объяснений, свёл в столбик волжскую торговлю и заказы на тепловозные двигатели по одну сторону, потерю части грузовиков по другую, увидел, куда клонится перевес, и остался в стороне. Не встал за Меншикова, не встал за Платонова. Взвесил своё, выбрал свою выгоду, а графа с его страхами обошёл вниманием, как обходят грязное пятно на тротуаре.

Кулак Меншикова ударил по столу ещё раз, глуше. Чернильница дёрнулась, звякнув. Жилин у косяка уловил, что второй удар вышел тише, и ему стало не спокойнее, а холоднее под рубашкой: когда граф переставал кричать, начиналась настоящая работа.

Самое скверное в новгородской истории было не то, что Посадник отказал. Если бы отказал, в отказе содержалось бы уважение, признание, что предложение заслуживает ответа. Посадник же обошёлся без ответа. Он взвесил, посчитал, выбрал то, что выгоднее, и двинулся по своим делам. В его расчётах Меншиков фигурировал не как противник и не как союзник, а как погрешность, которую можно не учитывать. Графа фактически уже списали с игральной доски. От этой мысли его корёжило так, что хотелось убивать, потому что привык быть гирей на чужих весах, а Посадник смахнул его с чашки, как крошку со скатерти.

Упираясь костяшками в столешницу, Меншиков смотрел на разлетевшиеся листы сводки. Жилин стоял у двери и ждал, потому что годы слубу графу вымуштровали в нём одно точное знание: за взрывом наступает тишина, а после затяжной тишины Виктор Алексеевич отдаёт распоряжения.

Все три захода провалились, и осколки трёх его планов складывались в картину, от которой Меншикова перекосило. Его тонкую, выверенную, многоходовую игру переломили в лоб, как сухую палку через колено. Там, где он доставал, Платонов отвечал прямым ударом, а там, где не доставал, дорога оказывалась слишком явно выгодной, чтобы задушить её шёпотом. Коварство не берёт того, кто на хитрые схемы отвечает грубой неприкрытой силой, а значит, все мягкие рычаги влияния кончились, ведь первая дорога тем временем легла в стык.

— Жилин, — позвал граф, не оборачиваясь. Голос у него выровнялся, и помощник, привыкший бояться крика, от этого ровного голоса побледнел заметнее.

— Слушаю, Виктор Алексеевич.

— Выйди. Через час зайдёшь.

Жилин опустился на корточки, подобрал листы с паркета, выровнял стопку, защёлкнул папку и прикрыл за собой дверь. Помощник давно развил уникальный навык: он умел закрывать дверь в кабинет начальства так, чтобы петли не скрипнули, каблуки не стукнули, а воздух, не дай бог, не шевельнул бумаги на столе. В иные дни этот навык спасал ему карьеру вернее любого коммерческого таланта.

Граф остался в кабинете. Подошёл к окну. Внизу на асфальте стояли грузовики, и синяя стрела на борту ближнего припылилась до серого, как будто кто-то стирал её ластиком. Он смотрел на эту стрелу, подолгу, пустыми глазами, и то, что шевелилось у него внутри, кто-нибудь другой обозвал бы отчаянием, а Виктор Алексеевич обзывал сырьём, и обращался с ним соответственно.

Насчёт сырья его просветил отец. Алексей Меншиков сформулировал это коротко, когда Виктору было четырнадцать: ярость, которую выплёскиваешь, выдыхается за вечер, а та, которую копишь внутри, работает годами. Отец удерживал свою семь лет. Семь лет он методично, без единого повышенного тона и без единого скандала, разорял потомков человека, чей дед отнял у Меншиковых Симбирск. Отец пережил его на двадцать два года.

Виктор Алексеевич оторвался от окна, сел за стол, вытер чернильную каплю с полировки носовым платком и аккуратно положил платок рядом. Расправил пальцы на столешнице.

Задушить дорогу снаружи не вышло: ни лозунгами, ни задранными ценами, ни чужими руками. Каждая мягкая петля срывалась раньше, чем успевала затянуться на шее молодого князя-мерзавца. Платонов не играл в эти игры. Он строил, и строил быстрее, чем ему успевали помешать. Оставалось одно: пускай дорога убьёт себя сама, на глазах у всех, и так, чтобы это списали на инженерный просчёт, а не на чужое вмешательство. Рельс, не выдержавший нагрузки, шпала, просевшая в размытый грунт, крепление, ослабшее на повороте. Одна-единственная инженерная катастрофа на первом же гружёном составе, многочисленные жертвы, от которых сам Платонов отшатнётся, а купцы побегут забирать деньги, вложенные в облигации, и идея рельсового пути будет похоронена на десятилетие. Кто после этого вложит деньги в ноу-хау, которое буквально рушится под колёсами?..

Откинувшись в кресле, Меншиков уставился в потолок. Ярость никуда не делась, она жгла его изнутри, когда он думал о Посаднике, забывшем о его существовании, и о Платонове, который его ударов попросту не заметил. Однако огонь перестал метаться и плескать по стенам. Он сжался в ровный столб, и граф знал по отцовскому примеру, что такого запала хватит надолго.

Через час Жилин вернулся. Граф сидел за чистым столом, чернильное пятно было стёрто, визитница стояла на месте, и папка со сводкой лежала ровно, слева, закрытая.

— Мне нужен человек, — произнёс Меншиков тихо, и от тихого голоса у Жилина снова свело челюсть. — Человек, который разбирается в рельсовых путях. Трамвайный инженер или бывший инженер, но грамотный. Из тех, кого не жалко, и кого самого никто не пожалеет. Найди такого.

Жилин кивнул и вышел.

* * *

На следующий день около полудня барон Стефан Пожарский поднялся по ступеням владимирского штаба Стрельцов, кивнул часовым и прошёл в малый зал, где уже расставляли стулья и вешали карты.

Совещание барон назначил на час дня, а сам явился загодя: привычка командира, которому нужно увидеть помещение пустым, прежде чем заполнить его верными людьми. Зал невелик, с низким потолком, оштукатуренными стенами и двумя окнами на внутренний двор. Посередине стоял длинный дубовый стол, исцарапанный кружками и чернильными пятнами, оставшийся от прежнего начальства. На стене висела карта Рыбинского моря, утыканная булавками с разноцветными флажками, рядом — детекторная сетка Арсеньева и Сазанова, нарисованная на плотной бумаге, с красными кружками над каждым зафиксированным очагом. Красных кружков набралось больше сорока.

Синеус подошёл к карте и остановился. Левая рука полезла в карман за самокруткой, правая легла на край стола, нащупала кусок хрящевой пластины, отколотый от панциря крупной Стриги при разведке. Тяжёлый, грубый, шершавый и чертовски холодный. Остеомантия откликнулась мгновенно: костная основа, поверх неё хрящевой нарост, плотный и правильный, какого у Стриг прежде не водилось. Тварь обросла бронёй, и даже штуцерная крупнокалиберная пуля с определённой дистанции её уже не возьмёт.

Он положил пластину на стол, закурил и выпустил струю дыма в приоткрытое окно. До совещания оставалось двенадцать минут, и зал за его спиной был пуст. Двенадцать минут тишины, которую скоро зальют голосами спорщиков и сомневающихся.

Без пяти час в зал набились офицеры. Семеро: шесть полковых командиров и Панкратов, начальник тренировочного центра. Полковник Терентьев из Мурома, сухопарый и деловитый, сел слева и сразу раскрыл блокнот. Полковник Огнев из Владимира расположился напротив, уткнулся в карту, вежливо поздоровавшись. Полковник Дьяков из Ярославля, грузноватый, с румяным лицом завсегдатая трактиров, устроился рядом с Огневым и покосился на него, будто сверяя выражение собственного лица с чужим. Майор Веремеев из Гаврилова Посада кивнул Синеусу и сел молча. Два капитана от покровского и ковровского гарнизонов заняли стулья у стены. Их приглашали пока по привычке, потому что новички ничем себя не зарекомендовали.

Костромской полковник Златоусов явился последним, на две минуты позже назначенного, оглядел зал с прищуром, точно покупатель разглядывающий лошадь на ярмарке, и устроился в дальнем конце стола, скрестив руки на груди. Опоздание было просчитанным, и Синеус это знал: достаточно, чтобы показать, что полковнику плевать на расписание барона, и недостаточно, чтобы получить за это замечание. Мелкий бунт мелкого человека.

— Начнём, — Пожарский вдавил окурок в пепельницу. — На дне Рыбинского моря засело гнездо Бездушных. Затопленный паводком городок: улицы, частоколы, церковь с колокольней в середине. Водяные укоренились в утонувших избах и церкви. Форма логова, — палец прочертил по карте кольцо, — гнёзда вокруг центрального узла. Церковь и площадь на самой глубокой яме, тридцать метров. Скопление плотнее, чем любое наземное гнездо, которое мы встречали за последние месяцы.

Терентьев наклонился вперёд, разглядывая красные кружки.

— Во время сканирования твари рыскали по дну, предугадывая появление людей, и под конец атаковали лодку слаженно, единым валом, — продолжил Синеус. — У колонии есть командир, скорее всего Жнец, маловероятно что Кощей. Пока он жив, кольцо держится.

Он взял панцирную пластину и положил перед полковниками. Златоусов первым потянулся, повертел в пальцах, постучал костяшками.

— Кость?

— Хрящ поверх кости. Нового типа. У Стриг такого не было. Не всякая пуля возьмёт.

Тишина продлилась несколько секунд. Пластина обошла стол по кругу: каждый подержал, постучал, положил обратно. Скептицизм после этого заметно поубавился. Цифры на карте допускали споры, а кусок панциря, тяжёлый и холодный, оспорить было нечем.

— План двухслойный, — Синеус ткнул пальцем в карту. — Рядовую массу выдавить и добить, командира взять отдельно.

Зал загудел. Пожарский переждал, пока отзвучат первые возражения, и начал раскладывать по полкам.

На Волге, выше и ниже Рыбинского моря, глубины позволяли работать проще. Криоманты замораживают участок до самого дна в монолит, оставляя незамёрзшие коридоры, куда тварь побежит от мороза, а на выходе из коридоров ждут ударные группы с огнём. Огневую поддержку дадут привлечённые извне союзники, обученные работать слаженными группами. Лёд лишит врагов мобильности, а пламя добьёт.

Полковник Огнев подобрался на стуле, когда разговор свернул на химию. К нововведениям из Гаврилова Посада владимирский полковник относился примерно так же, как пожилой кот относится к новой миске: долго обнюхивал, потом ел из старой, потом всё-таки пробовал, потом делал вид, что питался из новой с самого начала. Синеус обратился к Зарецкому, главному технологу Гаврилова Посада, ещё за две недели до совещания: ему требовался состав, от которого Бездушным станет в воде не продохнуть. Задача непростая, если не знаешь прецедента. Прецедент имелся: Прохор когда-то выкуривал тварей из Мещёрского капища смесью Дымянки с серой. Принцип годился, только среда была другая.

Зарецкий прислал решение и партию геля: переработанная Дымянка, при контакте с водой расходящаяся во взвесь, которая выжигает некротические рецепторы тварей. Для Бездушных, что едкий дым в запертом помещении. Вместе с партией геля Зарецкий прислал две страницы инструкций, набранных мелким почерком. На полях стояла приписка: «При попадании в глаза промыть водой и обратиться к целителю. При попадании в рот вызвать целителя. При попадании на Бездушного вызвать огнемётчика». Юмор у Александра всегда был специфический.

— Не потравим реку? — тут же встрепенулся Огнев. — Там три деревни ниже по течению, которые живут рыбой. Если та передохнет, крестьяне нас на вилы поднимут раньше Бездушных.

— Для людей и рыб безвреден. Через сутки распадается. Зарецкий проверял, ни одна не сдохла.

— Люди тоже? — прищурился Златоусов.

— Я опускал руку в раствор на десять минут. Покалывает, не более. Крестьян не потравим, господа. Хорошо, что хоть рыба вам стратегически важна, — негромко заметил Синеус, — а то жизни моряков, помнится, важными не считались.

Златоусов и Дьяков смутились, Огнев хмыкнул, записал что-то в блокнот, кивнул.

Схема выдавливания Бздыхов на море обсуждалось подробно: концентрат сбрасывают точечно над гнёздами, гидроманты держат и гонят взвесь к окраинам затопленного городка, тварь идёт по коридорам улиц к огневым мешкам на мелководье. Под воду стрелять неэффективно, оттого и выгоняют наверх.

Потом разговор перешёл к глубоким ямам.

— До дна в центре тридцать метров, — обозначил Синеус. — Гель туда не дойдёт, а там самое плотное скопление. Нужно иное средство.

Он начал излагать, чем будут работать на глубине. Златоусов уточнил доставку и сроки, Дьяков спросил, не заденет ли лодки на поверхности. Вопросы были деловые, ответы конкретные, совещание шло своим ходом, и вскоре все остались удовлетворены.

Затем очередь дошла до лидера Бездушных.

— Центр — мой, — произнёс Синеус, и голос его стал чуть тише. — Глубоководную яму с церковью и площадь беру на себя. Полковники, ваша зона кончается по этой линии. — Палец прочертил на карте дугу, отсекавшую центральный узел от остального моря. — За неё не соваться.

— И как вы собираетесь один… — начал Златоусов.

— С удовольствием, полковник, — оборвал барон негромко, и где-то под спокойствием фразы блеснуло что-то такое, от чего командир костромского полка осёкся. — С большим удовольствием. На вашем участке хватит забот.

Офицер промолчал, откинувшись на стуле.

— Барон, — подполковник Панкратов поднял руку и, дождавшись кивка, заговорил медленнее обычного, — первый выпуск тренировочного центра готов. Прошли полный курс по новому стандарту. Если отдать им волжскую мель, тихий участок рядом с муромским полком, мы проверим всё, чем выучились. Терентьевские орлы их прикроют и покажут, как оно бывает по-настоящему.

Самокрутка вертелась в пальцах Синеуса. Карта перед ним была утыкана булавками, и он смотрел на ту часть, которую закрепил за собой.

— Волжский участок. Рядом с вашим полком, Никанор Дмитриевич, ни шагу дальше. К центру мальчишек не подпущу.

Терентьев кивнул.

Координация заняла остаток вечера, и для Синеуса это была единственная часть совещания, ради которой стоило собирать людей: кто где стоит, в какую минуту подаёт сигнал, какой частотой связь, что делать, если магофон замолчит. Прошедшие месяцы он вколачивал единые протоколы в шесть подразделений Стрельцов, и теперь впервые собирал их в одну операцию. Офицеры писали молча, не переспрашивая, и Синеус позволил себе подумать, что время потрачено не зря.

Через два часа кабинет опустел. Последним выходил Огнев; в дверях он помедлил, как человек, который хочет что-то сказать и ещё не решил, стоит ли.

— Потери прикидывали?

— Будут, — ответил Синеус. — Война без потерь бывает только в докладах, которые пишут после победы люди, стоявшие в тылу. Я обещаю другое: потери сведём к минимуму.

Полковник кивнул, без слова, и притворил за собой дверь.

К вечеру Синеус добрался до Угрюма. Прохор принял его в малой гостиной, тесной комнате с камином, двумя креслами и низким столом, на котором поверх карты стоял графин с грушевой наливкой. Комната годилась для разговоров, которые не выдерживают кабинетного освещения. Закат за окном уже загустел до сливового, и берёзы во дворе стояли тёмными силуэтами.

Сняв куртку и закатав рукава рубашки, Синеус сел и вытащил самокрутку. Пепельницу Прохор поставил заранее. Это означало, что брат знал его привычки.

Прохор слушал информацию о готовящейся операции, не перебивая. Пальцы постукивали по подлокотнику.

— Центр моря — мой участок, — продолжил Синеус, глядя не на брата, а на огонь в камине. — Командир колонии засел на самой глубине. Простых ребят туда не пущу.

— Знаю, — отозвался Прохор. — Читал сводки. Тот, кто засел в центре, вытянул колонию на уровень, которого за ними раньше не водилось.

— Не тупое стадо, — подтвердил Синеус.

Когда с делами было покончено, Прохор откупорил графин, плеснул обоим на два пальца наливки в рюмки и пододвинул деревянную доску с нарезанным копчёным окороком и квашеной капустой. Синеус выпил, крякнул, подцепил ломтик окорока на ржаной хлеб и прожевал его медленно, с закрытыми глазами. Разговоры свернули на куда менее стратегические, но куда более жизненные темы.

— Дрянь, а не табак, — Синеус повертел самокрутку, разглядывая её с выражением личной обиды. — Горчит, сыплется, дым жёсткий. Вот раньше, помню, из Виргинии возили знатный, тот хотя бы курился по-человечески.

— Ты бы вообще бросил эту гадость, — Прохор кивнул на дымящую самокрутку.

— От человека, который спит по четыре часа и считает это нормой, — Синеус ткнул в его сторону окурком, — лекций о здоровье я не приму. Лечи сначала себя.

— Спал бы больше, — Прохор потёр переносицу, — если бы Мишка не просыпался в три ночи с воплем, от которого охрана на первом этаже роняет винтовки. Лёгкие у парня будь здоров, тут я спокоен.

— А Ярослава?

— Спит ещё меньше моего. При этом утром выглядит лучше нас обоих, вместе взятых. Как это у неё работает, я до сих пор не разобрался.

Синеус засмеялся. Негромко, на выдохе, будто отвык от этого занятия. Прохор посмотрел на него, и что-то в его лице потеплело и одновременно заболело, потому что брат, которого он вытащил из клетки, сидел напротив, живой, с морщинами у глаз от хохота, и смеялся по-настоящему, не из вежливости и не для публики.

— Как тебе Владимир? — спросил Прохор, долив обоим наливки.

— Город как город, — Синеус пожал плечами, покрутил стакан. — После двадцати лет в клетке любой город кажется слишком большим и слишком громким. Привыкаю. Квартира казённая, кухня на одного. Зато тихо и никто не лезет.

— Ты бы хоть собаку завёл.

Синеус покосился на брата, и оба замолчали, потому что вспомнили одно и то же: огромного пса Гейра, который тысячу лет назад дрался с Синеусом за место у костра и всегда побеждал. Говорить об этом вслух ни тот, ни другой не стал, но усмешка, мелькнувшая на лице младшего брата, была из тех, от которых щемит сердце. Потерю кудлатого друга тот так и не забыл.

Усмешка ушла не сразу, а когда всё-таки ушла, на её месте осталось выражение, которого Прохор за три месяца успел насмотреться и к которому так и не привык: Синеус как будто уходил внутрь себя, проваливаясь в недра собственного разума, и глаза оставались на месте, а человека за ними уже не было. Обычно он выныривал через минуту и продолжал разговор, будто ничего не случилось. На этот раз не вынырнул.

Самокрутка в пальцах младшего брата прогорела до фильтра и обожгла кожу. Он не отдёрнул руку. Прохор видел, как тлеющий кончик упёрся в подушечку большого пальца, как кожа побелела и тут же затянулась, не оставив следа, и как брат посмотрел на это с выражением человека, которому показали фокус, который он ненавидит.

— Видел? — спросил Синеус тихо.

Прохор кивнул.

— Та гнида за Гранью отняла у меня не годы, — голос Синеус прозвучал хрипло, невнятно. — Годы, чёрт с ними. Он забрал единственное, во что я верил.

Столбик пепла с самокрутки упал ему на колено, и брат не шевельнулся, чтобы стряхнуть.

— Ты помнишь, какой жадный до боя я был, — он щурился на огонь и не видел его. — Если падёшь в бою с оружием, тебе открыта дорога в Вальгаллу. Павшие братья за столом, мёд, вот это всё… — он вжал обожжённый фильтр в пепельницу, и секунд пять в комнате было слышно только потрескивание углей. — Когда всё кругом рушилось, это оставалось, и отнять было нельзя. Достойная смерть, достойная награда…

Рука его повисла в воздухе. Синеус уставился на неё, на обожжённые костяшки и сбитые ногти, как будто ожидал увидеть чужую руку, а обнаружил свою.

— Потом он переделал меня. В плену у Гильдии мне однажды сломали позвоночник, я не чувствовал ног, а через час уже ходил по темнице…. — его пальцы сжались в кулак. — И каждый раз больно, по-настоящему, только без толку. Люди считают, что бессмертие — это подарок. А у меня, когда я это слышу… — он вытащил новую сигарету сунул в зубы и заговорил вокруг неё, невнятно. — Вот тебе картинка, брат, ты всегда лучше понимал картинками. Дверь. Дубовая, тяжёлая. Ты знаешь, что за ней: стол, братья, мёд, всё, ради чего стоило умирать. Каждое утро подходишь. Берёшься за ручку. Засов не двигается, — спичка хрустнула в его пальцах. — Завтра снова подойдёшь, и послезавтра, и через год. Дверь никуда не денется и никогда не откроется.

Прохор молчал, подбирая слова.

— Не жалуюсь, — выговорил Синеус быстро, слишком быстро, будто опасался, что его обвинят в малодушии. — Хотел, чтобы ты понимал, зачем я полезу в центр. Ту дверь мне не откроют и павших друзей наших мне не видать. Значит, буду полезен здесь.

В камине что-то лопнуло, и искра чиркнула по каминной решётке. За окном от заката осталась узкая полоса, бурая, мутная, быстро гаснущая.

— Как открыть ту дверь, я не знаю, — ответил Прохор ровным голосом, каким говорят с теми, кого жалеть оскорбительно, а помочь нечем, — но пока ты по эту сторону, у тебя всегда будет за что драться. Одно скажу: ты мне нужен, и я рад, что ты снова рядом.

Уголок рта у Синеуса дёрнулся в ухмылке. На это он не нашёлся, что ответить.