Толпа в каменной кишке улицы стояла так плотно, что Федот Бабурин ощущал спиной чужие лопатки, а затылком — чужое дыхание. Бело-красное лезло в глаза отовсюду: рубахи, кушаки, свёрнутые в трубку газеты, поднятые над головами. Он привалился боком к вкопанному столбу ограждения, к толстым горизонтальным брусьям, между которыми взрослый проскальзывает, а бычья туша застревает, и делал то единственное, чему доверял в чужом городе, считал.

Сначала своих. Севастьян в трёх шагах слева, плечом к стене, лицо скучающее, как у выспавшегося гуляки. Макар и Дёмин выше по склону, ближе к повороту, где улица выводила на площадь Ратуши. Под рубахами у всех короткие клинки, на шее у каждого — тёплый камешек амулета связи, по которому резидентура с балконов сыпала ему в голову короткие доклады.

Потом чужих. Профессионала выдаёт не лицо, а взгляд. Трое в гуще бегунов смотрели не на ворота загона и не друг на друга, а на устье бокового проулка, где вот-вот должна была показаться повозка с приговорённым. Стояли врозь, держа между собой ровные промежутки, не толкаясь и не задирая соседей. Агенты дома Бомон, явившиеся прирезать узника в суматохе фестиваля. Федот отметил их и убрал в память, не задерживая взгляда.

Самой повозки Бабурин пока не видел. Её вёл для него наводчик: конвой только-только свернул с площади, шёл вверх по проулку, минута до устья. Честные стражники везли арестанта прямо к началу забега, подгадав так, чтобы телега выкатилась к трассе под самую ракету, в гущу давки. Они и не догадывались, что половина их же конвоя для вида курит и зевает по сторонам, а на деле отсчитывает те же секунды до мгновения, когда надо будет отвернуться.

В стенной нише, сбоку над головами, стоял раскрашенный образ святого. Дальше улица круто карабкалась вверх, а позади, под уклон, оставалась церковь. Толпа в третий раз затянула короткую молитву покровителю забега, и сотни свёрнутых газет качнулись к нему. Федот не молился. Он считал секунды. Окно на захват открывалось узкое, тридцать, от силы сорок ударов сердца, пока бычий поток встанет между всеми сторонами и повозкой, спутает планы и честной страже, и подкупленным, и убийцам.

Небо над крышами взорвалось сигнальной ракетой фейерверка. Внизу, позади, лязгнули ворота загона, и улицу затрясло. Двенадцать чёрно-бурых быков вынесло на подъём единой массой, копыта ударили по брусчатке россыпью, и грохот пошёл вверх по склону, как обвал. Бело-красная река впереди прорвалась воплем и хлынула, спасаясь от рогов. Пошло-поехало!

Этой минуты здесь ждали целый год и съезжались за ней со всего света. Толпа хохотала и голосила на бегу, кто-то крестился, кто-то горланил песню, над крышами плыл колокольный звон, и страх в общем рёве мешался с восторгом.

— За дело, — обронил Федот в амулет и нырнул в свалку, на ходу натягивая на лицо балаклаву — прежде он бы слишком выделялся с ней в толпе.

Гвардейцы, последовав его примеру, рванули к тронувшейся повозке косым клином, расталкивая бегущих. До тёмного угла телеги оставалось шагов десять, когда наперерез, с той же злой точностью, метнулась другая группа, чужие, не наёмники Бомонов и не стража. Долю секунды две команды смотрели друг на друга поверх голов, и обе разом поняли одно и то же: приз нужен не только им одним.

Один из чужих первым заметил гвардейцев и зло выкрикнул своим через головы толпы:

— On n’est pas seuls!

— La cage! Vite! — отрезал другой, повыше ростом и спокойнее, явно у них за старшего.

«Мы не одни! Клетку! Быстро!» — мгновенно трансформировал чужую речь амулет-переводчик на шее Федота. Язык он узнал с первого звука: носовой, картавый, со скомканными, словно проглоченными концами. Французы. Этих в раскладе не было.

— Вторая команда, не наши, профи, — отрывисто отчитался в ухо голос наводчика Лео с балкона.

Подкупленные стражники у повозки отвернулись, разглядывая что-то на стенах, их более честные товарищи начали тащить оружие из ножен. Драка завязалась вплотную, без замаха, локтями, коленями и сталью, четыре силы разом в спрессованной толпе. Один из убийц Бомонов протиснулся к самой клетке, торчащей над краем борта повозки, и просунул нож сквозь прутья, метя в скорчившегося внутри человека. Дёмин отвёл лезвие предплечьем, зашипел, перехватил чужака и, крутанув того вокруг себя, сломал его руку о брус ближайшего ограждения. Кровь брызнула на чьи-то белые штаны, и в общем красно-белом мельтешении её было не отличить от разлитого вина.

«Ивана зацепили, держится», — мысленно зафиксировал Федот и вбил ближайшего наёмника лицом в столб.

Чужие в рукопашную не полезли. Старший у них, поджарый, с холодным расчётливым лицом, сам в свалку не сунулся, а махнул своим людям, и трое, вместо того чтобы рубиться, вскочили на козлы и в кузов телеги, выбрасывая оттуда ошалевших конвоиров. Прежнего возницу-стражника спихнули под ноги толпе. Кто-то из них перехватил вожжи и хлестнул лошадей, повозка дёрнулась, развернулась в тесном устье проулка и понеслась прочь, ломая бортом дощатое ограждение. Брус хрустнул, проломился, и телега с клеткой вылетела не куда-нибудь, а на саму трассу забега, прямо в бычий поток.

— Уводят цель, — рявкнул Бабурин. — Севастьян, Макар, проулками наперехват! Машину к дальней щели!

Он не геройствовал, было некогда и не из чего. Федот просто посчитал: расстояние, скорость, единственную нить, что ещё связывала его с уходящей добычей. И выбрал самую короткую траекторию, потому что других не оставалось.

Повозка набирала ход шагах в десяти. Между ним и ею кипела и шарахалась от рогов толпа, и в этой каше взгляд цеплялся за одно: за цепь. Одна из четырёх, за которые клетку погрузили в телегу, а потом прикрепили её к бортам, сорвалась с крюка и теперь волочилась по камням, подскакивала на стыках и выбивала злые оранжевые искры. Клетка с человеком внутри уходила всё дальше.

Раздумывать Федот не стал. Три стремительных длинных шага, толчок всем телом, и он бросился за цепью плашмя, рыбкой. Ударился о грудью и подбородком о камень, что вышиб из него воздух. Правая ладонь проехалась по железу и сорвалась. Левая поймала. Он стиснул звено, перехватил второй рукой, вцепился до судороги. Мир рванулся с места.

Двойка обезумевших лошадей понесла, и Бабурина сдёрнуло следом, как мешок на верёвке. Мир превратился в ревущую, грохочущую полосу. Его волокло лицом и боком по мостовой, скользкой от пролитого вина, крови и навоза, и каждый стык брусчатки впечатывался в рёбра отдельным тупым ударом. Мелькали углы каменных тумб, чьи-то ноги, опрокинутый лоток с раздавленными фруктами. Один такой угол прошёл в ладони от виска. А впереди, прямо за спиной возницы, в клетке мотало из стороны в сторону испанца — ту самую добычу, ради которой дрались и умирали люди.

Обычного человека эта езда прикончила бы на первой сотне метров: перемолола бы рёбра, содрала кожу до кости. Федот оказался покрепче. Тело, перекроенное реликтами Зарецкого, держалось: кости гнулись и не ломались, мышцы тянулись и не рвались, кожа горела огнём, но оставалась на месте. Где-то с краю сознания мелькнуло, что нормальные люди так не делают и что всё это чистое безумие. Он задавил мысль и полез дальше. Боль он принял к сведению и отложил на потом, а сам, матерясь сквозь зубы, начал подтягиваться по звеньям к раскачивающемуся борту. Рука за рукой.

Над задком повозки поднялся француз, один из тех двоих, что запрыгнули в кузов, и в руке у него блеснул жезл. Федот увидел, как наконечник наливается светом, и понял, что выстрел уже не остановить.

Воздух свистнул. Брусчатка в ладони от его лица вспухла и лопнула фонтаном крошки, осколки рассекли щеку, по цепи прошла искристая судорога и отдалась в плечах. Промах. Случайный, спасший его промах: на скачущей телеге даже маг бил не туда, куда метил.

Второго промаха Бабурин ему дарить не собирался. Левой он держался за цепь намертво, правой выдрал из кобуры пистолет. Положение было немыслимое: на одной руке, всем телом мотаясь по камню, мушка прыгала сама по себе, целиться нечем и некогда. Он навёл ствол Степного Орла на тёмное пятно над задком и высадил весь магазин, раз за разом, чувствуя, как тяжёлая отдача пытается вывернуть кисть и не справляется с улучшенной биологией гвардейца.

Первые пули размазались по барьеру бессильными вспышками. Маг скалился сверху вниз, и барьер держал удар за ударом. Сломался он на седьмом. В воздухе перед французом что-то хрустнуло и осыпалось, как лёд под сапогом, и следующая пуля вошла ему под челюсть. Француза качнуло, развернуло и сбросило с повозки бесформенным кулём. Жезл выпал следом, скакнул по дороге и треснул под чьей-то ногой.

Второй француз оказался умнее первого. Он понял быстро: висящего на цепи гвардейца не стряхнуть и не отпугнуть, а тратить заряды на пустую стрельбу в таком хаосе, глупо. Он спокойно, словно и не неслись они через ревущий город, опустился у задка на колено, упёр остриё жезла в звено у самого крюка и стал ждать.

Звено налилось тусклым вишнёвым светом. Потекло.

Федот разгадал замысел, когда первая капля раскалённого железа сорвалась, прочертила в воздухе короткую дугу и зашипела на мокром камне у самого его лица. Жар лизнул костяшки.

Оставалось одно: лезть, и лезть быстрее, чем плавился металл. Бабурин рванулся вверх, перехватывая звено за звеном, не чувствуя уже ни ободранных ладоней, ни камня, бьющего по коленям, ничего на свете, кроме этих железных колец и красной точки на конце жезла. Звено над крюком истончилось, потянулось нитью. Лопнуло. Цепь хлестнула вниз, и в тот же самый миг левая ладонь Федота сомкнулась на дощатом борту телеги.

Подтянувшись на одной руке, Федот оттолкнул врага прочь, перевалился через задок и рухнул в кузов, мокрый от крови и пота, с рассечённой щекой и гудящими плечами. Впереди, за прутьями клетки, вжался бледный испанец: до него оставалось два шага. Подниматься было некогда. Маг уже разворачивался к нему, и оба поняли разом одно: на этой прыгающей, гремящей платформе, вплотную, дальнобойные заклинания не помогут. Тут решала голая скорость.

Противник вжался спиной в стенку кузова, и на острие, в ладони от лица Бабурина, набух плотный сгусток огня. Маг плюнул им в упор. Уйти всем телом Федот не успевал и просто рванул чужое запястье вбок — огненный язык с шипением распорол воздух у самого уха, опалил висок и ушёл в пустоту, оставив на досках чёрную дымящуюся борозду. Мимо. На волос, но мимо.

Второго раза Бабурин ему не дал. Маг уже сводил пальцы, набирая что-то новое, когда гвардеец просто шагнул в упор, грудь в грудь, туда, где не размахнуться и не прицелиться. Поймал ту самую руку, скрутил её и вжал в чужой же бок, чтобы любое заклинание ушло магу под мышку, а не в Федота. Свободным локтем коротко и зло пробил французу в челюсть. Голова мотнулась, свет в глазах поплыл, набранный заряд осыпался с пальцев бесполезными искрами. И, не давая ему собраться, командир гвардейцев толчком плеча отправил противника спиной за борт.

Сорваться тот не сорвался, успел зацепиться пальцами за край и повис снаружи, вытянутый в струну, и торс с головой мотались над мостовой, что неслась в ладони под ним. Маг держался. Федот видел белые костяшки на доске, перекошенное лицо, шевелящиеся губы: тот всё ещё мысленно тянулся к недосказанному заклинанию.

Безжалостная реальность не дала ему такого шанса. Угол каменного дома возник сбоку внезапно, повозка прошла впритирку, и Федот скорее почувствовал, чем услышал короткий влажный хруст. Пальцы исчезли с доски, и борт опустел.

Бабурин втянул один обжигающий глоток воздуха. Передышки не вышло.

Дальше всё спрессовалось в одну секунду.

Отбившийся от стада бык, ошалевший от рёва и тесноты, с разбегу влетел башкой в борт повозки. Удар отдался в днище, где-то внутри телеги. Возницу сорвало с козел и бросило на брусчатку. Лошади, потерявшие и седока, и дорогу, занесли телегу боком на каменный памятник посреди улицы.

Федот почувствовал, как пол уходит из-под ног и телегу вздёргивает на дыбы. За миг до того, как её опрокинуло, он оттолкнулся и прыгнул прочь. Земля встретила его жёстко, но перекат смягчил боль и погасил инерцию. За спиной телега рухнула с грохотом, от которого заложило уши; клетку смяло о постамент, дверь сорвало с петель, и она, кувыркаясь, со звоном поскакала прочь по брусчатке.

Из перевёрнутого ящика, сквозь развороченную решётку, тараканом выкарабкался юркий узник. Жилистый, среднего роста, с разбитым в кровь лицом, он метнулся прочь на четвереньках, поднялся и побежал, не разбирая дороги. Тот самый человек, ради которого три силы схлестнулись друг с другом в это утро.

Уцелевший агент Бомонов настиг беглеца первым, рванулся за ним с поднятым клинком и тут же поплатился. Бычий поток, на который аристократы готовились списать смерть своей жертвы, отыскал палача. Зверь зацепил убийцу рогом под рёбра и потащил прочь, бешено ревя и мотая головой с нанизанным на рога телом.

Сам психометрист заметался в реке животных и людей, чудом разошёлся с одной тушей, шарахнулся от другой и нырнул было меж брусьев ограждения, спасая жизнь. За шиворот его выдернул Федот.

— Тихо, не дёргайся, живой будешь, — бросил он, перехватывая обмякшего от ужаса человека поперёк груди.

Сбоку подскочил не то один из убийц Бомонов, не то один из французов с ножом наотмашь. Федот, не отпуская узника, встретил его подошвой в грудь и отправил коротким резким пинком прямо поперёк траектории, по которой неслась очередная массивная туша. Француза подхватило и подбросило изломанной куклой, кушак мелькнул в воздухе, и через миг мертвеца смяло в мокрое красное месиво на камня.

— Севастьян, ко мне! Макар тащи этого, Дёмин прикрывай спину! — Федот уже считал своих и распределял, кому что делать, голосом ровным, без тени азарта. — Лео, где машина?

— Двадцать шагов вниз, у синей ставни, машина подаётся задом, — отозвались с балкона.

Гвардейцы протиснули обмякшего психометриста сквозь размеченную щель в частоколе, в тесный проулок, где уже стоял, урча двигателем, автомобиль с распахнутой дверью. Узника закинули внутрь, попадали следом, и машина рванула с места, прежде чем последняя дверь захлопнулась.

Уйти чисто им не дали. Остатки французской команды, двое уцелевших, сели на хвост на своей машине и погнали следом по узким улицам Памплоны к городским воротам. Из бокового окна высунулся ствол, и по корме застучали автоматные очереди; стекло пошло паутиной, пуля чиркнула по крыше. Катерина за рулём бросала машину зигзагами между брошенных лотков, опрокинутых столиков и не понимающих, что происходит, гуляк, уходила впритирку к стенам, а Севастьян, привалившись к разбитому окну, огрызался короткими очередями.

У самых ворот сапёр поймал момент. Граната ушла из его руки точно под колёса преследователя, разорвалась под днищем, и французскую машину подбросило, развернуло и положило набок поперёк улицы. Дорога позади опустела.

— Чисто, — выдохнул Федот и наконец расслабился.

Он пересчитал людей в салоне ещё раз, теперь спокойно. Дёмину рассекли предплечье до кости, рана уже затягивалась реликтовым ускорением; у Макара посинела скула; сам он чувствовал, как горит разодранная по камню кожа на боку и плече. Все на ногах, все свои, ни одного потерянного.

Психометрист на заднем сиденье трясся в ознобе, перепачканный чужой кровью с ног до головы. Отдышавшись, он скосил на спасителей цепкий, не вяжущийся с дрожью взгляд, тронул языком разбитую губу и щербато, обезоруживающе улыбнулся.

— Господа… я ваш должник по гроб жизни, — заговорил он торопливо, заикаясь от пережитого, а другой амулет-переводчик на шее Федота принялся за дело. — Вы не пожалеете, что вытащили именно меня. Я многое умею, я полезен, я очень полезен…

— Помолчи пока, — оборвал его Федот, не оборачиваясь.

Машина покидала гуляющий, праздничный город. Где-то впереди оркестр нелепо тянул весёлый марш. Позади, у арены, снова забухали ракеты — забег дошёл до тоннеля, толпа ревела. А в придорожной канаве осталась лужа, в которой смешались вино, кровь и затоптанные красные кушаки, и со стороны было не разобрать, где что.

* * *

Железная дорога росла как на дрожжах, и это не могло не вызывать противодействия.

Постучав, Коршунов вошёл и положил папку на стол.

— Тут вот какое дело, Прохор Игнатич, — сказал негромко, между делом. — Нас прощупывают. Тихо, чужими руками.

Я раскрыл папку. Три листа, мелким почерком, ни одной лишней строки.

— Месяц назад писаришка из нашего проектного бюро во Владимире отдал на сторону копии черновых смет. Сам бы не додумался. Его обвели вокруг пальца: явился дальний родственник, студент-чертёжник, выпросил образцы для учёбы. Писарь и поделился, не почуяв подвоха.

Коршунов загнул палец.

— Дальше подрядчик на земляных работах. К нему зашли будто бы конкуренты, потолковать о щебне и шпалах, а вытянули наши сроки, объёмы и три слабых места, о которых он сам же и сболтнул.

Барон перевернул лист.

— И третий, самый говорящий. К одному держателю наших облигаций, к купцу Золотарёву, подкатил обходительный господин: не продаст ли бумаги по-тихому, с хорошей надбавкой?

Родион пристукнул костяшками пальцев по верхней странице.

— Зацепил я их на ерунде. Всплыли в одну неделю, все трое. Заходили по-разному, а метили в одно: сроки, деньги, где тонко. Один такой — случайность. Трое разом — умышленность.

— А в открытую ко мне хоть кто-нибудь сунулся? — я оторвался от чтения. — Письмо, посыльный, человек у ворот?

— Никто, — Коршунов качнул головой. — В том и вся изюминка. В лицо не сказал ни один, чего ему надо. Кругом бочком, через подставных. Картину сложишь, только если знаешь, куда смотреть.

Я захлопнул папку, откинулся на спинку. Стул подо мной скрипнул.

Повадку эту я знал и на дух не переносил. Будь у человека сила и прямой интерес, он пришёл бы и сказал в глаза: я против, хочу вот этого, давай мериться или договариваться. Этот не пришёл. Он копал в обход, подсылал своих лакеев, скупал информацию и прятал собственную руку, чтобы концов потом было не сыскать. На войне разведчика с таким подходом я бы отметил и приблизил — там тихая работа в чужом тылу стоит десяти крикунов. Только здесь речь шла не о войне, а о мирном ремесле и торговле, и та же повадка вызывала у меня одну скуку пополам с брезгливостью. Будто застал взрослого мужика за тем, как он подглядывает в замочную скважину вместо того, чтобы открыть дверь и войти.

Раздражало меня даже не само любопытство. Раз я затеял большое дело, всякий, у кого тут свой интерес, захотел бы заранее знать, чем эта стройка обернётся ему самому. Раздражала трусость способа.

— Имя есть? — я смотрел на Коршунова в упор.

— Догадка есть, — он чуть прищурился. — Самая крупная логистическая компания в наших краях принадлежит графу Меншикову. «Транзит-Содружество», флот из тридцати тысяч машин от Пскова до Благовещенска, головной офис конторы в Москве. Меншиков торгует не товаром, а самой перевозкой, и наша железная дорога бьёт его насмерть, не в пример любому князю. Прямых доказательств нет, ниточки рваные, но запашок его.

Меншиков… Я покатал имя на языке. Злиться было пока рано и не на что. Я просто положил это имя в ту часть памяти, где у меня хранятся неоплаченные счета.

В прежней моей жизни всё решалось проще. Соперник объявлял себя сам, выводил дружину в поле, и мы выясняли правоту железом за один день. Здесь правоту выясняют годами, через бумаги, подкупленных чиновников, судей и юристов, и сила, которой у меня в избытке, бесполезна против человека, которого даже не за что схватить.

Значит, и тут не надо суетиться, разгадывать чужие комбинации и отвечать интригой на интригу. Надо сделать дорогу свершившимся фактом раньше, чем противники успеют осуществить какую-нибудь по-настоящему опасную каверзу. Готовую ветку, везущую триста тонн за рейс, уже не получится превратить обратно в идею. Наш высокий темп стройки бил вернее любого ответного укола.

— Делаем так, — я придвинул к себе развёрнутый на столе график работ. — В драку с тенями не лезем. Продолжаем собирать информацию.

— А с писарем и подрядчиком как? — уточнил барон.

— Писаря тихо отодвинуть от черновиков, без шума, найдём ему другую работу. Подрядчика не трогай, пусть болтает, через него мы сами решим, что Меншикову нужно услышать. И приставь людей к его людям, будем наблюдать за наблюдателями. Мне нужно знать, куда подрядчик понесёт скупленное и с кем сядет за стол.

Коршунов кивнул. Понял он меня раньше, чем я договорил.

— А сам-то граф? — обронил Родион уже от двери.

— Объявится, когда решит, что нарыл вдоволь, — взгляд мой вернулся к графику, к красной черте, до которой полотну оставалось доползти к концу осени. — Такие всегда вылезают на свет. Дай только срок. А я отвечу ему так, чтобы понял с первого раза.

* * *

Братьев Мальцовых, правителей Гусь-Мальцевского, я принял под вечер — не в кабинете, а в бане при княжеской резиденции. Выбор был с умыслом. В кабинете купец сидит как рыба в воде: торгуется часами, прячет глаза в бумаги, тянет, переспрашивает, выгадывает. В бане ни бумагам, ни маскам места нет, а жар урезает и речи, и хитрость. Кто исходит потом на полке, тот не плетёт долгих узоров, а говорит, чего хочет, и поскорее. К тому же высидеть в пару дольше любого торговца я умел: этому меня учили не банщики.

В предбанник братья вошли вдвоём и разом его заполнили, два кряжистых бородача из тех, кто и деньги пересчитает своей рукой, и мешок при случае взвалит на собственный загривок. Придворным лоском от них и не пахло. Ни показной напыщенности, ни приторной спеси, что сочится из родовитых. На баню вместо тронного зала они и бровью не повели, приняли как должное. Поклонились в пояс, поднесли подарок: хрустальное изделие в виде коронованного ворона, символ рода Платоновых. Этим только подтвердили, что я понял и так, приехали договаривать о чём-то важном. О чём именно, была у меня одна догадка…

Иван, старший среди них, поставил на лавку кожаную папку да тут же о ней и забыл: в парную её всё равно не понесёшь. Сергей мазнул взглядом по бревенчатым стенам, по тёмному от смолы полку, по каменке и, я готов поспорить, уже прикидывал, зачем потащил их именно сюда.

— Ваше Высочество. — Иван вежливо улыбнулся, — спасибо, что приняли без проволочек.

— Раздевайтесь да проходите, — я кивнул на низкую дверь в парную. — Там разговор идёт быстрее.

В парной, в густом сухом жару, мы и расселись: я повыше, они ниже. Я зачерпнул ковшом из шайки и плеснул на камни. Каменка зашипела, и пар тяжёлой волной осел на плечи.

— Так вот, — начал я. — Затей вы разговор про купленные облигации или про обещанную железнодорожную ветку, хватило бы звонка. А вы приехали сами, вдвоём. Значит, дело крупнее.

— Крупнее, Ваше Высочество. — Сергей сел поудобнее, упёр ладони в колени. — Под такую дорогу впору всю торговлю заново раскладывать. Вот мы и разложили.

— Дело есть, и дело обоюдовыгодное, — подтвердил Иван. — Оттого и не стали звонить, а приехали поговорить с глазу на глаз.

Вольный городок Мальцовых я держал в уме давно. После того как под мою руку добровольно вошли Ковров и Покров, Гусь-Мальцевский оказался обложен моими землями почти со всех сторон, словно остров посреди прибывающей воды. И острову этому очень хотелось договориться с водой полюбовно.

— Предлагаем торговый союз. — Иван говорил гладко, видно, репетировал не раз, и по виску у него уже сползала первая капля. — Полного присоединения не просим, не серчайте. Мы город вольный, нами правит купеческий совет, а не князь, и под княжескую руку в обычном смысле нам идти невместно[1]. А вот войти в ваше таможенное пространство, чтобы пошлин между нами не было, это да. Получить защиту ваших Стрельцов от Бездушных. Пользоваться вашими каменными дорогами, вашими мануфактурами. Взамен — твёрдая доля от наших торговых сборов в вашу казну и первоочередной пропуск вашим караванам через город. Так всем будет хорошо.

Он умолк, довольный собой, и с кряхтянием отёр лоб ладонью. Сергей кивал в такт каждому слову старшего брата и уже заметно багровел.

Я не торопился отвечать. Зачерпнул ещё ковш, плеснул на каменку, и пара прибавилось. Разглядывал обоих сквозь дрожащее марево, прикидывая, насколько глубоко они продумали свою хитрость и насколько готовы её защищать. Хитрость та была купеческая, простая и насквозь понятная: хотелось им встать под мою крышу, а меня самого под неё не пустить. Будто можно продать покупателю замок и не отдать от него ключи. И всё это с честным открытым лицом, под разговор о взаимной выгоде.

Винить их за это я не собирался. Купец тем и живёт, что выторговывает себе условия получше, и попрекать этих двоих было не за что. Задача передо мной лежала иная: не оскорбиться, не рявкнуть, а спокойно показать, где проходит черта, за которую я их не пущу. Прямота моя их не оттолкнёт. Скорее уж купец привык к ней больше иного придворного и за ней же ко мне и ехал.

— Складно поёте, — сказал я, откидываясь спиной к горячим брёвнам. — Только давайте без обиняков, мы тут не на ярмарке. Вы хотите взять у меня всё, что выгодно и приятно. Беспошлинный торг, мою Сумеречную сталь, моих Стрельцов в лесах, мои банки под вашу казну. А отдать готовы малую копеечку да обещание пропускать мои телеги. Это, как в народе говорят, называется и на ёлку влезть, и задницу не ободрать.

Иван крякнул, услышав резкую и нехарактерную для дворянина фразу, Сергей насупился. По лицам было видно: грубоватую прямоту они оценили, привыкли к ней в своих рядах, но услышать её от Великого князя не ждали. К этому часу оба уже исходили потом в три ручья и дышали тяжело, а я сидел выше всех, в самом пекле, и жар меня не брал.

— Так ведь… — начал было Сергей, и голос у него сел.

— Дослушайте, — я не дал ему свернуть в сторону. — Я не против союза. Я против половины союза. Если вам по нраву жить под моей рукой, пользоваться моей силой и моим порядком, значит, вашей прежней вольнице приходит конец. Не во всём. Торгуйте по-прежнему, советом своим правьте сами, но в главном власть будет моя. Нельзя получить одни права без обязанностей в довесок. Так не бывает ни в торговле, ни в политике, нигде.

— И что же это за обязанность такая в придачу? — аккуратно спросил Иван, и в голосе впервые прорезалась настороженность.

— Не одна и не две. Тут как с Ковровом: либо весь порядок, либо никакого, — я качнул ковшом и плеснул на камни ещё, не сводя с них глаз. — Что у вас есть, при вас и остаётся: совет купцов и дальше правит городом, торговля и часть прибыли ваши, на моих советах обладаете правом голоса. А дальше слушайте, что прибавляется. Стрельцы встанут на ваши стены и заставы, и старший над ними мой человек, не выборный от совета. Закон один на всех, и суд один: купец перед ним отвечает наравне с камнетёсом, особой статьи для богатых в нём нет. Аудиторы мои пройдутся по вашим книгам, городская казна пойдёт в общий счёт. Дороги, банки, снабжение, на которые вы тут заглядывались, станут вам доступны за вклад в общее дело, а не из милости. И при совете будет сидеть мой управляющий: спрашивать с города и сводить его дела с остальными — это к нему. Город у вас никто не отнимает. Просто сами по себе вы больше не живёте.

Братья переглянулись. Сергей подался вперёд, и миролюбивое благодушие с его лица сошло. Дышал он коротко, через раз, но злость на миг пересилила жар.

— Ваше Высочество, при всём уважении, — заговорил он жёстче. — Мы город вольный, у нас свой совет, своя стража, своя дружина. А это уже не союз. Ваш человек при совете, ваши аудиторы, лезущие в наши книги, ваши солдаты на наших улицах — это не союз, это оккупация под красивым названием. Совет такого не примет, да и я первый выскажусь против.

Я ждал этого и потому ответил без раздражения.

— Ваша стража хороша против карманников и пьяных гуляк, — сказал я ровно. — С Бездушными она не сладит, оттого вы и пришли просить защиты моих Стрельцов. Ваша дружина не выстоит против настоящего удара, если соседу побольше захочется прибрать к рукам ваш денежный город, оттого вы и тянетесь под мою руку. Вы сами назвали обе свои слабые точки, не я. Город у вас вольный, спору нет. Только вольность эта держится до первой настоящей беды, а там бегут к тому, у кого высокие стены. Так чьи же солдаты должны закрывать эти дыры? Мои. А мои солдаты сидят там, где я скажу, а не там, куда их пустят из вежливости. Гарнизон, которого нет в городе в нужный час, защитить город не может.

Сергей слушал набычившись. Война задевала этого прирождённого торговца меньше, чем дурной торговый год, и я это видел.

— Впрочем, оборона вас, я гляжу, трогает слабо. Вы купцы. Тогда считайте не винтовки, а прибыль — тут у меня для вас счёт ещё короче. Дорога моя на юг пойдёт всё равно, весь вопрос — сквозь ваш город или мимо. Войдёте в дело, у вас появится станция, своё депо, та самая ветка, что я обещал, и южный торг потечёт через ваши склады. А с дорогой приходит и другое. Нынче ваш товар тащится на чужих машинах, и за одну доставку вы платите тому, кто эти машины под собой держит, а он вашей же нуждой и кормится. Рельсы ту удавку рвут, да только тем, кто внутри. Останетесь снаружи — пущу дорогу в обход, через соседа посговорчивее; узлом южной торговли станет он, он же пересядет с грузовиков на рельсы, а вы так и будете возить товар ему на поклон, вдвое медленнее и впятеро дороже. Дальше заёмные деньги, без которых купцу не жить. Мои банки своему дают дёшево и надолго, а чужаку со стороны — с оглядкой да под грабительский процент; под моей рукой берёте в долг по своей цене и на этих деньгах растёте, сами по себе — кланяетесь за каждый рубль, и любой ваш размах упрётся в чужую ставку. И последнее, самое неприметное: вольный город среди чужих земель — это риск, а за риск всякий берёт надбавку. И тот, кто даёт вам в долг, и тот, кто страхует ваш товар в дороге, наперёд закладывают в цену, что завтра вас прижмут. Встанете под мою защиту — страх этот спадает, а с ним и надбавка; подешевеет разом всё: и кредит, и страховка, и ваши собственные бумаги, когда сами выйдете занимать.

Вот теперь проняло. Сергей подался назад, и пот на нём выступил холодный, не банный; Иван остро, коротко глянул на брата.

— Я повторю ещё раз и больше повторять не стану: выбирайте, как вам жить дальше. Хотите остаться при полной вольнице — оставайтесь, но тогда и тащите свою лямку сами, без моих людей и моих пушек. Хотите под мою защиту, значит, получаете и мою власть. Одно от другого не отрежешь, и выбрать те куски, что послаще, не получится.

Я договорил и, не отводя от них взгляда, снова плеснул на камни. Жар ударил тугой волной. Это было нечестно, и оба это понимали: грел я их не одними словами.

В парной повисло молчание, только шипела, оседая, вода. Иван смотрел в пол, шевеля губами, будто пересчитывал что-то про себя. Сергей раздувал ноздри, хватая ртом раскалённый воздух, желая возразить, но возразить было нечем, и он это понимал. Я нарочно не давил дальше словами: за меня давил жар. Загнанный в угол человек упирается из одной лишь гордости, а мне нужно было их согласие, а не пустой взрыв самолюбия.

Наконец старший поднял голову. Лицо у него было багровое, мокрое, борода висла сосульками.

— Дозвольте выйти остыть да переговорить наедине, Прохор Игнатьевич. Дело большое, с наскока не решишь.

— Дозволяю, — кивнул я.

Братья тяжело поднялись и вышли в предбанник. Спорили они недолго. Я остался на полке и посидел в жару один, давая телу привычную работу. Потом вышел следом, в прохладу предбанника.

В предбаннике они смолкли, оба заметно посерьёзневшие, словно за эти минуты разом постарели на пару лет. Иван сидел на лавке рядом с так и не раскрытой папкой, потягивая холодный квас.

— Согласны, Ваше Высочество, — сказал он и, упреждая моё движение, поднял ладонь. — Согласны по сути. И ваши условия примем, раз иначе нельзя, видим, что другого пути нет. Только тут вот какая закавыка. Окончательное слово не за нами с братом. Мы город не держим в кулаке, как князь свой удел. Принципиальное решение примет купеческий совет, который мы возглавляем. Голосованием. Ровно так, как это устроено в Великом Новгороде.

Я хмыкнул про себя. Голосование они придумали гениально. Это способ принять решение, за которое потом некого повесить: виноваты все, то есть никто. Зато честно: эти двое не стали пыжиться и изображать власть, которой у них нет, и за весь город не пообещали мне того, что им не по чину обещать.

— Что ж, — я опустился на лавку напротив и потянулся к жбану с холодным напитком, — голосуйте. Дайте мне знать, когда решите.

— Поэтому и приехали сперва к вам, — Иван спрятал так и не пригодившийся лист обратно в папку и впервые позволил себе сдержанную, уважительную улыбку. — Чтобы привезти совету не голую идею, по которой каждый купец примется торговаться по-своему, а готовые условия. Скажем им прямо: вот цена, вот что взамен, вот человек, который на попятную не пойдёт. С конкретикой и голосовать сподручнее.

— Разумно, — согласился я. — Привезёте совету правду без прикрас, и торга меньше будет. Передайте от меня: я пустых обещаний не раздаю и слов на ветер не бросаю. Сказал проведу железную дорогу, значит так и будет. Сказал дам защиту, значит ни одна тварь и ни один сосед к вам не сунется без того, чтобы умыться кровью. Это не угроза и не похвальба, это просто как у меня заведено.

Сергей крякнул, на этот раз одобрительно, и протянул широкую ладонь. Я её пожал. Хватка у обоих была крепкая, руки мозолистые, рабочие, и это рукопожатие мне понравилось куда сильнее, чем иной придворный поклон.

Братья оделись и ушли, а я ещё некоторое время сидел в остывающем предбаннике, глядя на закрывшуюся за ними дверь. Очередной кусок карты сам ложился мне в руку, и ложился не оттого, что я пригрозил полками, а оттого, что под моей рукой стало выгоднее и безопаснее жить, чем без неё. Меня это устраивало больше любых побед на поле.

[1] Невместно — устар. негоже, неуместно, не подобает, неприлично.