Сначала небо над верхушками сосен едва заметно посерело. Потом птицы, словно сговорившись, завели свою утреннюю перекличку, а затем сквозь листву пробился первый робкий луч солнца, ткнувшийся мне прямо в лицо. Это и вывело меня из сонного состояния, в котором я караулил сон племянницы и следил, чтобы ничто опасное не прокралось к нашему импровизированному лагерю.

Костер давно догорел, лишь тонкая струйка дыма поднималась от серого пепелища, смешиваясь с утренним туманом, который тянулся от ручья.

— Дядь Китт… — раздался сонный голос из шалаша. — Ты уже встал?

— Ага, — я на самом деле встал на негнущиеся, задубевшие от долгого сидения ноги и повернулся к Гуле. Девчонка сидела под лапником, взлохмаченная, со следами травы на щеке и заспанными глазами. — Как спалось, стрекоза?

— Прекрасно! — девчонка встрепенулась, выскочила из-под навеса и тут же сбилась с шага, поежилась от утренней прохлады. — Ой, холодно…

— Поэтому надо умыться. Лучший способ проснуться.

Гуля недоверчиво покосилась на меня, но спорить не стала.

Ручей здесь, в верховьях, был холодным, быстрым. Я первым подошел к берегу, опустился на корточки и зачерпнул пригоршню, растер руки, плеснул на лицо.

— Давай, — подбодрил я. — Смелее.

Гуля медленно спустилась к воде, зажмурившись, плеснула пригоршню в лицо. Взвизгнула, запрыгала на месте, растирая щеки рукавами.

— Ледяная! Дядь Китт, вода прямо очень ледяная!

— Зато никакой сонливости. Готова идти домой, готовиться и отправляться на охоту?

Глаза Гули тут же загорелись:

— Готова!

Мы позавтракали остатками вчерашних пирожков (Фаэлина, как всегда, положила с запасом) — и, напившись воды из ручья, выдвинулись. Я не стал телепортироваться, решив, что утренняя прогулка по лесу будет хорошей разминкой.

— Дядь Китт, — Гуля шла следом, стараясь ступать точно в мои следы, чтобы не хрустеть ветками. — А как мы будем их ловить? Будем бросать ловчую сеть? Или полезем в дупла?

— И то и другое — плохая идея, — ответил я, пригибаясь под низкой веткой. — Шерстокрылы не терпят, когда кто-то лезет в их жилище, а взрослые особи очень агрессивны, особенно когда защищают детенышей. И знаешь, их укусы иногда бывают заразными, так что лучше не рисковать.

— Тогда как? — повторила девчонка.

— С помощью ловушек. Поставим их у мест кормежки, на тропах и у дупел, но на расстоянии. А в качестве приманки используем их любимое лакомство — крупных светящихся жуков.

— Сколько же их придется ловить⁈ — Гуля даже остановилась от такой перспективы.

Я обернулся и благожелательно улыбнулся:

— Ловить не придется. Есть идеи, почему?

Гуля наморщила лоб и пошагала молча, перебирая в уме варианты. Потом ее лицо осветилось догадкой:

— Потому что ты их уже наловил?

— Подумай еще.

— М-м… Приманим с помощью зелья?

— Правильно, — я одобрительно кивнул. — Мыслишь как настоящий приручитель. Светящиеся жуки — духовные насекомые. Их привлекают определенные эссенции, и я заранее приготовил нужное зелье. — Я достал из поясной сумки небольшой пузырек из темного стекла. Внутри плескалась мутноватая, слабо фосфоресцирующая жидкость. — Это концентрат. Добавляется в приманку, и жуки слетаются за километры.

В мастерскую вернулись к полудню. Гуля с порога скинула сапоги и ринулась помогать.

Я уже подготовил все заранее: в углу стояло ведро с перезревшими фруктами, пахнущими так сладко, что у Гули сначала заслезились глаза, а потом заурчал желудок. Рядом — десяток небольших плетеных ловушек, купленных у местного охотника, и металлический шприц с длинной иглой (во что мне встало изготовление таких шприцов у артефакторов, лучше не думать).

— Наша задача — сделать приманки, — пояснил я, доставая из шкафа пузырек с успокоительным зельем. — Слабую концентрацию, чтобы животное просто расслабилось и заснуло. Добавляем половину шприца внутрь каждого фрукта, затем фрукты кладем в ловушки, а сверху, уже на месте — пару капель приманивающего зелья для жуков.

Гуля работала с невероятным энтузиазмом, старательно впрыскивая зелье в каждый фрукт. Потом аккуратно раскладывала приманки по ловушкам и передавала их мне.

— Готово, — сказала она наконец, вытирая руки о тряпку.

Я телепортировал ловушки в заранее выбранные места — в полукилометре от шерстокрыльих дупел — там, где лес был особенно густым, но с удобными подходами.

— А смотреть мы не будем? — спросила Гуля, когда я вернулся. Девчонка ожидала приключений, а не слов «Я все сделал, теперь надо ждать».

— Нет, — ухмыльнулся я. — Близко находиться не стоит. Звери почувствуют человека, и если уловят наш запах, не подойдут. Ждем до вечера. А лучше до утра.

Справедливости ради, если бы шерстокрылы понадобились мне, я бы наловил их голыми руками. Но сейчас мы играли в приключение, в исследователей и охотников. Да и не стоило начинать приручение зверей с психологической травмы.

Гуля вздохнула, но спорить не стала. Весь оставшийся день она была сама не своя: то и дело подбегала к окну, смотрела на лес.

Переночевали дома. Фаэлина, заметив возбужденное состояние Гули, только улыбнулась и подложила ей побольше каши за ужином.

А ранним утром Гуля уже трясла меня за плечо.

— Дядь Китт! Вставай! Пора!

Завтракал я, по мнению Гули, невероятно медленно — девчонка уже изъерзалась на стуле, когда я неторопливо доел, попил чай, а потом кивнул:

— Выдвигаемся.

Мы телепортировались к первой ловушке. Гуля замерла в двух шагах, не решаясь подойти ближе, и причина нерешительности на самом деле была: внутри плетеной клетки кто-то ворочался, пыхтел и сопел.

— Дядь Китт… — шепотом закричала девчонка. — Там есть кто-то! Сработало!

Я подошел первым. Заглянул через прутья внутрь ловушки и озадаченно хмыкнул. Там, свернувшись в клубок, спал жирный барсук. Огромный, сытый, с лоснящейся шерстью и перепачканной в перебродивших фруктах мордой. Зверь сожрал не только всех жуков, которые приползли на запах, но и саму приманку, и теперь спал мертвецким сном под воздействием успокоительного зелья. Его брюхо равномерно поднималось, из приоткрытой пасти торчали ошметки недоеденного яблока, и время от времени он довольно покряхтывал.

Гуля замерла с открытым ртом.

— Это… это что, шерстокрыл?

Я кашлянул в кулак, скрывая смех.

— Ты почти угадала. Это обожравшийся барсук. У них отличное чутье, он учуял запах перебродивших фруктов и решил, что ему повезло. А успокоительное сработало, как снотворное.

Я открыл ловушку, осторожно вытащил спящую тушу и, подхватив за шиворот, отнес подальше в лес. Барсук даже не проснулся — только довольно всхрапнул, когда я положил его на мягкий мох.

Вернувшись, я увидел Гулю. Девчонка сидела на поваленном дереве, поджав колени, и смотрела в землю. Расстроенная, надутая, готовая расплакаться.

Я присел рядом.

— Ну чего ты?

— Мы целый день готовились, а тут… — она махнула рукой в сторону леса, куда ушел барсук. — Какой-то толстый вор все испортил. И жуков сожрал, и приманку! И он даже не шерстокрыл!

Я положил ладонь на ее плечо.

— Слушай, неудачи у каждого бывают. Это нормально. Ты думаешь, у меня все получалось с первого раза? Да я в первый год обучения столько котлов перепортил, что мастер меня чуть не выгнал, — соврал я. — А барсук — это не катастрофа. Зато теперь мы знаем, что не стоит ставить ловушки на земле.

Гуля подняла голову. Глаза ее были влажными, но в них уже проступало упрямство.

— А шерстокрылы? Они еще попадутся?

— Разумеется, попадутся, если мы не сдадимся и продолжим ставить ловушки. Мы ведь не сдаемся, верно?

— Нет! — она мотнула головой, и слезы, не успев пролиться, высохли. — Не сдаемся!

Мы сменили тактику. На этот раз ловушки больше не ставили на землю: я поднимался на толстые ветви деревьев, где шерстокрылы обычно кормились — там, где росла особая, сладкая кора, и где водились те самые светящиеся жуки. Я крепил ловушки прямо в кронах, на приличном расстоянии друг от друга, маскируя их мхом и лишайником. Приманку положили ту же — перебродившие фрукты с успокоительным, только сверху добавили капли приманивающего зелья для жуков.

— Теперь надо ждать до вечера, — сказал я и протянул девчонке руку. — Пойдем домой.

Гуля едва терпела. Она мерила шагами садик, дом, мастерскую, поглядывала на небо, прислушивалась к каждому шороху. Фаэлина, видя ее состояние, попробовала загрузить девчонку работой, но после того, как Гуля дважды уронила лейку с водой, оставила племянницу в покое.

К вечеру Гуля едва не ходила по стенам.

— Дядь Китт, ну может, пойдем уже? Ну пожалуйста!

— Ладно, — сжалился я. — Пойдем. Но тихо. И без резких движений.

Мы телепортировались к первой ловушке — той, что висела выше всех, в раскидистой старой липе.

Внутри клетки кто-то был, но не ворочался, не пыхтел — просто тихо сидел, сжавшись в комок.

— Дядь Китт… — прошептала Гуля, когда я аккуратно снял клетку с дерева.

В угол плетеной ловушки, прижавшись друг к другу, забились сразу три зверька, мордочками похожих на бурундуков. Шерстокрылы были размером с крупную белку, с покрытыми серым пухом крыльями, с перепонками между лап, пушистыми хвостами, которые они обернули вокруг себя, как одеяло. Один крупнее, с темной полосой на спине — самец. Две самки поменьше, серые, с белыми грудками. Они спали, надышавшись успокоительным, и лишь изредка подрагивали во сне.

— Есть! — выдохнула Гуля. — Получилось!

— Тихо. Сейчас главное — пересадить их в переносную клетку, только аккуратно, чтобы не разбудить.

Я открыл ловушку и осторожно просунул руку внутрь. Пальцы нащупали теплый, мягкий бок самца. Я подхватил его, стараясь не сжимать, и потянул к себе.

В этот момент самец открыл глаза.

Даже затуманенное зельем сознание зверька не помешало инстинктам. Шерстокрыл дернулся, выгнулся, и его острые, как иглы, мелкие коготки полоснули по тыльной стороне моей кисти.

— А, черт, — выдохнул я от неожиданности, но ладонь не разжал, напротив — сжал руку крепче, удерживая зверька, и через мгновение я уже переложил его в купленную на рынке переносную клетку — прочную, с мелкими прутьями, усиленными рунами.

— Дядь Китт! — Гуля побледнела. — Ты ранен?

— Ерунда, — я поднял руку, показывая царапину. Тонкая полоска на коже уже перестала кровоточить, края стягивались — регенерация работала. — Видишь? Уже затягивается. Но и это урок нам обоим: духовные звери, даже маленькие, даже сонные, могут быть опасны. Поэтому — осторожность, перчатки, и никогда не терять бдительность.

Гуля смотрела на быстро затягивающуюся рану, потом на клетку, где самец снова свернулся клубком, прижавшись к самкам.

— А они… они успокоились?

— Да. Зелье еще не выветрилось. Но когда очнутся, будут нервничать, и к тому моменту стоит поставить клетку на землю и накрыть плотной тканью — в темноте и тишине они будут меньше беспокоиться.

Гуля шагнула вперед. Ее рука дрожала, когда она брала кусок темной мешковины, но она не отступила. Накрыла клетку, заправила края, чтобы ткань не сползала.

— Вот так?

— Точно. Ты молодец.

Клетки были готовы на третьи сутки. Магар сдержал слово — сыновья работали в две смены, и к утру четыре металлических вольера стояли в кузнечной мастерской. Я заплатил оговоренную сумму, добавил сверху за скорость и принялся за самое сложное.

Телепортировать клетки в питомник.

Первой решил перенести самую маленькую — для одной особи. Положил руку на холодный металл, сосредоточился, нащупывая печать на поляне.

И перенес.

Боль пришла мгновенно — не острая, как от удара, а тягучая, рвущая, будто кто-то вцепился в мои энергоканалы и начал вытягивать их, как гнилые нитки из старой ткани. Позвоночник прострелило, в глазах потемнело. Металл под пальцами, казалось, весил не десяток килограмм, а несколько тонн.

Я стиснул зубы и удержал печать.

Один миг. Другой.

Клетка исчезла из мастерской Магара.

Следующие три весили еще больше, были еще объемнее, и когда я переместил их все и в несколько приемов переместился к дому, я вымок от пота и шатался, как старый пьяный матрос.

— Дядь Китт, получилось? — Гуля стояла у калитки, припрыгивая на месте от нетерпения.

— Получилось, — я выдавил улыбку, пряча дрожь в пальцах и стараясь не думать, что придется телепортировать к поляне и себя, и девчонку. А вместе с тем с каждой телепортацией боль нарастала, а по меридианам будто растекался расплавленный свинец. — Немного отдохну и телепортируемся к поляне с шерстокрылами.

Шерстокрылы уже сутки жили в переносных клетках, в мастерской, под тканью. Я перетаскивал их по одному, стараясь не трясти и не делать резких движений. В первый заход — пойманную пару: самца и одну из самок. Во второй — ещё двух самок, которых мы с Гулей поймали на следующий день.

— Теперь начинается самое сложное, — сказал я, выпуская зверьков в просторный вольер.

— Что может быть сложнее, чем их поймать? — Гуля смотрела на клетки, где зверьки испуганно жались к дальним стенкам.

— Поймать — это половина дела, — я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Теперь их нужно приручить. А это, Гуль, процесс долгий и скучный.

— Я справлюсь, дядя Китт, — девчонка вздернула подбородок.

— Я знаю. Но сначала давай поговорим о том, как приручать НЕ надо.

Мы устроились на бревне у края поляны, откуда были видны клетки. Гуля сидела, поджав ноги, и слушала.

— Знаешь, как раньше дрессировали духовных зверей для цирков и ярмарок?

Она покачала головой. А я решил просветить. Как бы я ни хотел уберечь ребенка от жестокого мира, лучше сразу рассказать о плохом воспитании духовных животных.

— Их ловили, сажали в тесные клетки и морили голодом днями, а то и неделями, пока зверь не ослабевал настолько, что переставал сопротивляться. Потом начинали кормить — но только через прутья и только с рук дрессировщика. А если зверь рычал или отказывался, в ход снова шел голод. А ещё зверей били палками, плетьми, тыкали раскаленным железом за каждый неправильный шаг, за каждое проявление непокорства. Зверю предлагали не кнут и пряник, а страх, боль и голод. Его ломали настолько сильно, что когда животное потом выводили на арену, оно вынуждено было делать трюки, потому что боялось, что если не сделает, после представления его снова запрут в клетку и будут морить голодом.

Я замолчал, глядя, как Гуля переваривает услышанное.

— Но мы так делать не будем, — сказала тихо девочка. — Мы же лучше этих укротителей, да? Я хочу, чтобы звери были со мной не потому, что иначе я причиню им боль.

— Верно.

А еще духовных зверей нельзя сломать голодом или побоями. Они станут только злее, только сильнее будут ненавидеть человека, который их мучает. Рано или поздно такой зверь или сбежит, или покалечит дрессировщика, или просто умрет от тоски и злобы. Но даже не будь так, я бы не стал таким дрессировщиком.

— Поэтому мы будем делать всё наоборот, — продолжил я. — Мы постараемся, чтобы они привыкли к человеку. Чтобы мы у них ассоциировались с едой, теплом и безопасностью. Чтобы они не боялись, когда мы подходим. Не прятались, когда мы открываем клетку. Это может быть долго, может быть скучно. Но это хороший путь.

Гуля кивнула и посмотрела на клетки. Её глаза горели решимостью.

— Я буду их кормить каждый день, пока они не поймут, что я не враг.

Первые три дня энтузиазм Гули не знал границ. Она вставала с рассветом, тормошила меня. К этому моменту у нее уже была подготовлена еда. Мы переносились в питомник, где я садился на широкое кресло и брал свои тетради, а девочка насыпала в кормушки свежих фруктов и пойманных с вечера насекомых. Говорила со зверьками ласковым голосом, обещала, что всё будет хорошо, что она их не обидит.

Только вот шерстокрылы не верили.

Как только Гуля приближалась к вольеру, зверьки отходили к дальней стене. Самцы звонко свистели, распушив хвосты, самки прятались за спины самцов и тихо, зло шипели, показывая маленькие, но острые зубы. От еды они отказывались, даже когда Гуля отходила на несколько метров и садилась на бревно, стараясь не смотреть в их сторону.

— Дядь Китт, они меня все еще боятся, — сказала девчонка на третий день, и в ее голосе звучало отчаяние.

— Естественно, — ответил я, не отрываясь от своих записей. Что-то я упускал в своих расчетах — что-то настолько явное, что вот-вот и додумаешься. Но это «вот-вот», состояние, будто почти ухватил мысль за хвост, длилось уже шесть лет. — Они напуганы. Они в незнакомом месте, в клетке, и к ним подходит большой и шумный человек. Им нужно время.

— А что мне делать?

— Продолжать кормить их и подходить к ним каждый день. И не ждать быстрых результатов.

Гуля пробовала всё. Она приносила зверькам их любимые лакомства — тех самых светящихся жуков, которых мы наловили с запасом. Клала кусочки сладкой коры, которую сама же наскребла с деревьев в лесу. Сидела у клетки часами, неподвижно, сложив руки на коленях, чтобы не делать резких движений.

Шерстокрылы не сдавались. К концу третьего дня Гуля выглядела так, будто у неё отменили день рождения. Она сидела на бревне, обхватив колени руками, и смотрела на клетки пустыми глазами.

— У них есть еда?

— Есть. Я положила свежую, но они не едят при мне! Я ухожу — они едят. Я прихожу — прячутся.

— Прогресс есть, — сказал я. — Они не голодают. Значит, ты делаешь всё правильно.

— Но они меня не любят!

— И не должны пока что. Приручение — это про доверие, а не про любовь.

Она шмыгнула носом, но спорить не стала.

На четвёртый день я показал ей свой метод.

Мы пришли в питомник утром. Гуля, как обычно, насыпала корм, поговорила с клетками, получила порцию шипения и отошла к бревну, готовая сидеть в бесконечной осаде.

Я поступил иначе.

Я подошёл к вольеру с самцом — самому беспокойному, самому злому, — сел прямо на землю перед прутьями, скрестил ноги, положил руки на колени и закрыл глаза.

— Дядь Китт? — Гуля удивилась. — Ты чего?

— Медитирую, — ответил я, не открывая глаз.

— Но они же… они же на нас смотрят!

— Пусть смотрят. Им нужно привыкнуть к нашему запаху, к нашему дыханию, к тому, что мы не делаем резких движений и не пытаемся их схватить, тронуть или погладить. Лучший способ это показать — просто быть рядом и ничего не делать.

Я погрузился в медитацию, развернул осязание на полную, чтобы чувствовать каждое движение зверьков. Самец сначала метался по клетке, бился о прутья, шипел. Потом замер. Потом начал осторожно, по миллиметру, приближаться к решётке. Его дыхание было частым, испуганным, но любопытство пересиливало страх.

Через час он взял кусочек коры из кормушки — прямо на моих глазах. И съел, не отворачиваясь и не прячась.

— Дядь Китт! — прошептала Гуля. — Он ест! А можно и мне попробовать?

— Разумеется. Только не спугни.

К концу пятого дня шерстокрылы перестали шипеть при нашем приближении. К концу недели — начали есть в нашем присутствии, хоть и держась у дальней стенки.

Гуля ожила. Её энтузиазм вернулся, и она снова загорелась идеей, что вот-вот, ещё немного, и зверьки сами пойдут к ней на руки.

Я подозревал, чем это кончится, но предупреждать не стал — некоторые вещи нужно прожить самому.

Это случилось на десятый день.

Я сидел в сторонке, делая пометки в дневнике наблюдений. Гуля, как обычно, кормила самок — тех, что были поспокойнее. Самки уже привыкли к её голосу, не прятались, когда она подходила, и даже брали еду с её ладони через прутья.

— Какие вы хорошие, — приговаривала Гуля, протягивая кусочек яблока. — Какие умные девочки…

Одна из самок, самая мелкая и самая любопытная, взяла яблоко, откусила и не отпрыгнула обратно. Осталась грызть фрукт у решётки, глядя на Гулю большими блестящими глазами.

Гуля замерла.

— Дядь Китт, она меня не боится! — в её голосе было столько восторга, что я отложил карандаш.

— Не делай резких движений, — предупредил я.

Но Гуля уже не слышала. Ей казалось, что ещё один шаг — и между ними возникнет та самая связь, о которой она мечтала. Она медленно, очень медленно протянула руку к прутьям. Палец скользнул внутрь клетки, туда, где сидела самка.

— Хорошая девочка, — прошептала Гуля.

Возможно, она хотела, чтобы самка понюхала ее палец, только та не стала нюхать. Она молниеносно, без всякого предупреждения, вцепилась зубами в Гулин указательный палец — чуть выше ногтя, там, где кожа особенно тонкая.

Гуля вскрикнула — коротко, сдавленно, больше от неожиданности, чем от боли. Дёрнула руку назад. Самка отпустила, отпрыгнула в угол клетки и забилась туда, свернувшись клубком, будто сама испугалась того, что сделала.

Я уже был рядом, опускаясь на корточки перед Гулей.

— Дай посмотреть.

Палец был прокушен до крови. Не сильно — шерстокрылы не обладают мощными челюстями, да и зубки у них мелкие, как у котят, — но две аккуратные ранки уже наливались алым.

Гуля смотрела на свою руку расширенными глазами. Губы дрожали, но она не плакала. Стиснула зубы, закусила нижнюю губу и отвернулась от клетки.

— Я… я просто хотела… — начала она.

— Я знаю, — я достал из поясной сумки подготовленный пузырёк с обеззараживающим зельем и чистый бинт. — Не двигайся.

Я обрабатывал укус молча. Гуля сидела, не шевелясь, и смотрела куда-то в сторону. Её дыхание было частым, неровным, но она держалась.

Честно говоря, я ожидал чего-то подобного. Если в комнате есть ребёнок и большая красная кнопка, глупо надеяться, что он на неё не нажмёт. Я предупреждал — не кормить зверей пальцами, не совать руки в клетку без перчаток. Но теория без практики мертва, а уроки иногда закрепляются через боль.

Я замотал палец, закрепил бинт, проверил, не слишком ли туго.

— Готово, — сказал я. — К завтрашнему утру заживёт.

Гуля молчала. Она выглядела так, будто вот-вот разрыдается — поджатые губы, покрасневшие глаза, дрожащий подбородок. Я не стал её утешать. Не стал читать лекцию о технике безопасности. Не стал говорить «я же предупреждал». Она и так всё поняла. Сейчас любое моё слово только подтолкнуло бы её к слезам, а мне не хотелось этого. Пусть переварит обиду и злость.

— Пойдём домой, — сказал я, поднимаясь. — Завтра будет новый день, и шерстокрылы будут чуть более прирученными

Она кивнула и пошла вперёд, не оглядываясь на клетки.

Вечером я сидел в мастерской, перебирая травы для новой партии успокоительного. Работа давно уже шла на автомате — пальцы сами отмеряли нужное количество, глаза сами проверяли цвет и запах. Голова была занята другим.

Скрипнула дверь.

Гуля вошла, постояла на пороге, потом прошла к креслу у стены и плюхнулась в него с такой силой, что деревянные подлокотники жалобно скрипнули.

Палец у неё был по-прежнему перевязан, на щеках — следы высохших слёз, а в глазах — такая мрачная решимость, будто она собиралась объявить войну всему миру.

— Наверное, я дура, — сказала она без предисловий. — Думала, они меня полюбят, если я их поглажу. Поймут, что я не буду их бить.

Я отложил травы, пододвинул табурет и сел напротив неё.

— Знаешь, — начал я, — я когда-то тоже так думал о драконе. О матери Раккара.

Гуля подняла голову.

— Её звали… Хотя нет, её никак не звали, у неё не было имени. Мы просто называли её «драконица». Она была ранена, ослаблена, и мы думали, что если будем её кормить, лечить, заботиться, она станет ручной. Понимаешь? Мы таскали ей мясо, поили зельями, сидели рядом часами, надеясь, что она привыкнет. Но она так и не стала ручной. Она позволяла себя кормить, но никогда не подпускала нас ближе, чем на длину своего хвоста.

Гуля смотрела на меня, забыв про свой палец.

— Но Раккар же ручной?

— Раккар вылупился у нас на руках. Он с детства знал, что человек — это источник еды, тепла и защиты. А его мать была взрослой, дикой, сформировавшейся, и весь ее опыт говорил, что не стоит доверять людям.

И в конце концов она оказалась права — люди ее и прикончили. И от этого только печальнее.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Понимаешь, Гуль, эти зверьки сейчас обижены на нас. Мы поймали их, заперли в клетках, увезли из привычного леса. Они не понимают, зачем мы это сделали. Они думают, что мы враги. Чтобы они перестали так думать, нужно, чтобы каждый день приносил им что-то хорошее — еду, покой, безопасность. Тогда обида пройдёт.

Гуля молчала, глядя на свои колени.

— А если не пройдёт? — спросила она тихо.

Тогда придётся отпустить их обратно в лес и начать сначала и с других зверей. Но вместо этого я потрепал волосы девчонки.

— Эй, что за отчаяние, стрекоза?

Она подняла на меня глаза.

— Я не отчаиваюсь. Я хочу, чтобы они остались у нас и приручились. Я… я все для этого сделаю.

— Тогда наберись терпения. И больше не суй пальцы в клетку.

Гуля криво усмехнулась, посмотрела на свой перевязанный палец и кивнула.

— Договорились.

Она ушла, оставив меня одного в мастерской. А я неожиданно для себя подумал: а что творилось в голове у тех первых животных, которых приручил человек тысячи лет назад? Не страдали ли они тем самым Стокгольмским синдромом, о котором я читал когда-то — когда жертва начинает испытывать привязанность к своему мучителю?

А ведь это в самом деле могло быть так. Первые прирученные звери могли быть вынуждены подчиняться, потому что иначе их не накормят. Вынуждены терпеть ласки и поглаживания, чтобы их не заперли обратно в тесную клетку.

Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. В конце-концов насколько важно, как оно начиналось, если сейчас мы имеем кошек, собак, коров, коз и прочих, прочих зверей? Да и с Гулей мы таким путем уже решили не ходить.