Я шагнул из Тени прямо за околицей деревни, под сень старого вяза. Мешки с покупками оттягивали плечо, в висках всё ещё пульсировало после череды телепортаций, но удовлетворение от сделанного перекрывало боль. Клетки заказаны, накопители куплены, травы для первых питательных смесей тоже взял.

В доме пахло свежими пирогами. Фаэлина, как всегда, хлопотала у печи, а Гуля сидела за столом, подперев щёку кулаком, и явно скучала. Увидев меня, встрепенулась.

— Дядь Китт! Ну наконец-то! Я уже думала, ты меня бросил!

— Не бросил, — я сгрузил мешки на лавку. — Дела делал. А теперь, стрекоза, у нас с тобой есть одно важное дело. Надо выбрать место для питомника.

Она аж подпрыгнула на лавке.

— Прямо сейчас⁈

— Прямо сейчас. — Я повернулся к Фаэлине. — Мы ненадолго. Часа на два-три.

— И не думайте, — покачала головой жена, вытирая руки о передник. — Обед через полчаса.

Возражать не хотелось — желудок и правда напоминал о себе.

За обедом Гуля вертелась как юла, едва касаясь еды. Она то и дело поглядывала в окно, проверяя, не стемнело ли, и строила предположения, куда мы пойдём. Я жевал молча, прокручивая в голове возможные варианты.

Наконец трапеза закончилась. Я перехватил Гулю, когда она уже рванула к двери.

— Сначала поговорим. Садись.

Она нехотя плюхнулась на стул, но глаза горели нетерпением.

— Я думал, что мы поставим клетки в сарае за домом. Места там хватит, от любопытных глаз подальше. Но потом я подумал ещё раз. Духовные звери — это не декоративные кролики. Они могут кричать. Особенно по ночам. Могут вонять. Соседи этого не поймут. Ни дядя Хорт, ни староста, ни тем более тётушка Марта. Если мы хотим заниматься этим всерьёз — нам нужно место вдали от людей.

— Дядь Китт! То есть у нас будет настоящее секретное место⁈

Я не сдержал улыбки.

— Что-то вроде того.

— Ура! — Она вскочила, чуть не опрокинув стул. — Мы будем ходить туда тайными тропами! Как настоящие практики!

— Ага. Но сначала эту базу нужно найти и обустроить. Так что собирайся. Надевай что поплотнее — будем по лесу лазать.

Гуля умчалась наверх и через три минуты спустилась в том же, в чём ходила со мной в прошлые разы: плотные штаны, сапожки, курточка. Волосы снова стянуты в тугой узел.

— Готова! — отрапортовала она.

— Тогда держись.

Я взял её за руку, подхватил мешок с накопителями (травы оставил дома — они пока не понадобятся) и шагнул в Тень. Короткий прыжок, ещё один.

Мы вышли в лесу, в десятке километров от деревни, там, где кончались пастбища и начиналась настоящая чаща. Воздух здесь был другим — влажным, густым, пропитанным запахом прелой листвы и грибов.

— Дядь Китт, а почему здесь? — Гуля огляделась.

— Потому что питомник должен быть в месте, куда никто случайно не забредёт. — Я двинулся вперёд, раздвигая ветки. — Ни пастухи, ни грибники, ни тем более дети. Ищи подходящее место, где можно поставить клетки.

— А как понять, что место подходит? — спросила она, когда мы остановились у небольшого ручья, чтобы напиться.

— Несколько условий, — я присел на корточки, набрал воды в ладонь. — Первое: земля ровная. Не придётся выравнивать площадку под клетки. Второе: рядом вода. Таскать её издалека — удовольствие ниже среднего. Третье: нет муравейников. Звери муравьев не любят, да и нам с тобой не нужны лишние укусы.

Я поднялся, оглядел окрестности.

— Четвёртое: над местом не должны нависать сухие деревья. Если упадёт — разнесёт и клетки, и формации. Пятое: поблизости не должно быть крупных нор. Мало ли, кто там водится и что умеет.

Искали мы долго. Часа три, не меньше. Обошли три поляны — одну отмели из-за близости болота (оттуда тянуло сыростью и стоячей водой, комары сожрут нас заживо), вторую — потому что прямо над ней нависала старая, полусухая сосна, третью — из-за огромного муравейника у края.

И наконец нашли.

Поляна пряталась за буреломом — таким же, как у моей целебной поляны. Нагромождение упавших стволов, переплетённых корнями и колючим кустарником, создавало естественную стену. Со стороны казалось, что за ней ничего нет.

— Сюда, — сказал я, беря Гулю за руку. Шаг по Теневой тропе — и мы уже по ту сторону.

Гуля ахнула.

Поляна была почти круглой, метров двадцать в диаметре. Земля — ровная, покрытая мягкой, изумрудной травой. С одной стороны к ней подступал ручей — узкий, быстрый, с чистой, прозрачной водой. С другой — поднимался пологий холм, поросший молодым сосняком. Солнце пробивалось сквозь кроны, заливая поляну тёплым, золотистым светом.

— Здесь, — сказал я, оглядываясь. — И ровно, и вода рядом. Сухих деревьев нет. Муравейников тоже вроде не видно.

— И бурелом со всех сторон! — подхватила Гуля. — Никто не пройдёт!

— Почти со всех, — поправил я. — С одной стороны проход есть, но мы его закроем.

Гуля кивнула, а потом вдруг спросила:

— Дядь Китт, а почему ты просто не поставишь охранную формацию? Это же проще!

— Проще, — согласился я. — Но формация может отпугнуть слабого зверя, может сообщить тебе, что зверь попытался проникнуть к клеткам, а вот чтобы защитную построить, нужно очень много энергии. Проще уж построить живую изгородь из духовных растений. Их не нужно будет подпитывать энергией, они сами растут.

— Поняла, — серьёзно кивнула Гуля. — А что теперь?

— Теперь — расчищать площадку.

Я огляделся. Место под клетки я выбрал заранее — в центре поляны, где земля была особенно ровной. Но мешали две вещи: старый, трухлявый пень у самого края и несколько валунов, торчащих из земли.

— Отойди, — сказал я Гуле.

Она послушно отошла к краю поляны.

Я подошёл к пню. Трухлявый, поросший мхом, он торчал из земли примерно по колено. Обычному человеку пришлось бы возиться с ним полдня — корчевать, пилить, выдирать корни.

Я ударил ладонью, вложив в удар Ци.

Пень взорвался. Щепки разлетелись во все стороны, как шрапнель. Труха поднялась облаком. Там, где только что была корявая, некрасивая культя, осталась ямка с обломанными корнями по краям.

Гуля стояла с открытым ртом.

— Дядь… — выдохнула она. — Это… это было…

— Дыши, — усмехнулся я. — Теперь камни.

Валунов было три. Два — размером с большой арбуз, один — с собаку. Я сосредоточился, нащупал печать в сотне метров отсюда — там, где лес расступался, образуя небольшой овражек, заваленный старой листвой. И телепортировал камни один за другим.

Тень качнулась, принимая груз. Камни исчезли с поляны и возникли в овражке, подпрыгнув на мягкой подстилке из прелых листьев. Я перевёл дух — тройная телепортация подряд отозвалась в каналах ноющей болью, — но виду не подал.

— А коряги? — спросила Гуля, уже привыкшая к чудесам.

— Коряги оставим. — Я оглядел поляну. — Они по краям, не мешают.

Гуля кивнула и, не дожидаясь новых указаний, принялась за дело. Она собирала мелкий мусор — щепки, мелкие камни, ветки, — складывала в кучу у края поляны. Выдёргивала мелкую поросль, которая могла бы помешать. Я тем временем занялся главным. Отошёл в центр площадки, закрыл глаза и сосредоточился. Печать, которую я поставил совсем недавно, отозвалась в сознании — далеко отсюда, в скальном массиве за рекой, лежала огромная каменная плита, ровная, как столешница. Я нашёл её случайно, когда поселился в этих краях. Не думал, что пригодится, однако этот день настал.

Я рванул реальность.

Тень разверзлась под плитой, принимая её вес. И в тот же миг обрушилась на меня боль.

Каналы взвыли. Не как утром, когда я просто перемещался сам — нет, эта боль была в десять раз сильнее. Груз весом в несколько тонн, который надо было протащить через Тень, выворачивал меридианы наизнанку. Позвоночник стрельнул так, что перед глазами поплыли круги. Я стиснул зубы до скрежета и удержал печать.

Один миг. Два. Три.

Плита исчезла из скального массива и возникла над расчищенной площадкой, на мгновение зависнув в воздухе.

А потом упала, и земля дрогнула. Глухой, утробный звук пронёсся по поляне, заставив птиц в ближайших кустах испуганно замолчать. Плита легла точно в отведённое для неё место, просев на пару пальцев в мягкую землю. Края — ровные, поверхность — гладкая.

В висках стучало. Руки дрожали. По каналам разливалась тупая, ноющая боль — та самая, к которой я никак не мог привыкнуть за семь лет.

Гуля стояла, замерев. Её глаза были огромными, как два блюдца.

— Дядь… — прошептала она. — Ты… ты притащил целую скалу?

— Плиту, — поправил я, с трудом разжимая челюсти. — Просто плиту.

Она не слушала. Она уже подбежала к плите, запрыгнула на неё и принялась прыгать на месте, проверяя, крепко ли стоит.

— Не двигается! — закричала она. — Даже не скрипит! Дядь Китт, она как влитая!

Я смотрел на раскрасневшуюся, счастливую, прыгающую на каменной плите девчонку посреди лесной поляны, — и боль в каналах начинала понемногу отпускать.

Затем пришел черед печатей. Я достал набор для резьбы по камню и принялся вырезать руны.

Работа затянулась. Солнце уже клонилось к закату, когда мы закончили с подготовкой площадки. Плита лежала ровно, по ее краям были вырезаны рунные печати. Земля вокруг была утрамбована, мусор собран и сложен в кучу у края поляны. Я обошел периметр, проверяя, не пропустил ли чего. Гуля сидела на камне, устало потирая коленку.

— Дядь Китт, — сказала она, глядя на темнеющее небо, — а мы успеем до темноты?

Я глянул на горизонт, где солнце уже почти скрылось за верхушками сосен, прикинул расстояние до деревни. Успели бы. Если бы не плелись пешком — за час дошли бы. С телепортацией — и вовсе за минуту.

— А можно остаться? — спросила она тихо, боясь, что я откажу.

— Можно, — кивнул я.

Она подняла на меня удивленные глаза.

— Правда?

— Правда. Зачем нам тащиться в деревню, если здесь всё готово для ночевки? Костер разведем, грибы пожарим — Фаэлина же нам с собой положила. Ночлег я мигом организую. Ночь теплая, комаров почти нет. Чем не приключение?

Она засмеялась.

— Давай! Давай останемся!

Я встал, разминая затекшие ноги.

— Тогда за дело. Ты собирай хворост для костра, но далеко не отходи.

Палатки у меня с собой не было — я не собирался в поход, когда уходил утром из дома. Можно было, конечно, вернуться за палаткой, это заняло бы пару минут, но убило бы дух спонтанного приключения. Вместо этого я нашел три молодые сосны, растущие почти правильным треугольником, и за десять минут смастерил нечто вроде шалаша. Срезал лапник, уложил его поверх тонких ветвей, накрыл плащом. Получилось грубо, но надежно. Снизу настелил сухой травы и папоротника, чтобы было мягко.

Гуля тем временем натаскала хвороста. Целую гору — с запасом. Я сложил костер в центре поляны, так, чтобы искры не летели на навес, и чиркнул огнивом.

Пламя вспыхнуло не сразу — хворост был сыроват, — но через пару минут костер уже весело потрескивал, разгоняя сгущающиеся сумерки.

Гуля сидела напротив, поджав колени, и смотрела на огонь завороженными глазами. В отблесках пламени ее лицо казалось старше, серьезнее.

Я рассказал пару историй из молодости Китта (все выдуманные). Девчонка смеялась, задавала вопросы, а потом мы сидели молча, слушая, как потрескивает костер, как шуршит что-то в кустах (мышь, скорее всего, или еж), как где-то далеко ухает сова. Гуля постепенно засыпала — глаза слипались, голова клонилась набок.

— Иди сюда, — я поднялся, помог ей встать и проводил к навесу. — Ложись. Укрыться можешь вот этим плащом.

— А ты?

— А я у костра посижу. Посмотрю, чтобы огонь не погас. И заодно — чтобы никто не пришел в гости без приглашения.

Гуля забралась в шалаш, свернулась калачиком, натянула плащ до подбородка. Я принес еще хвороста, подбросил в костер. Пламя взметнулось, отбрасывая пляшущие тени на стволы сосен.

— Дядь Китт, — донеслось из-под плаща сонным голосом. — А мы теперь… мы настоящие полевые исследователи?

— Настоящие, — подтвердил я. — Засыпай, стрекоза. Завтра будет трудный день.

Через минуту ее дыхание стало ровным и глубоким.

Я сидел у костра, подкидывал ветки и смотрел, как тлеющие угли пульсируют алым, как живое сердце. Гуля спала, свернувшись в комочек, и в свете огня ее лицо казалось совсем детским — без той взрослой серьезности, которая иногда проступала днем.

Ребенок — это классно. С ними можно заниматься такими вещами, которые в одиночку кажутся скучными или бессмысленными. Вместе с детьми мир становится ярче, острее, настоящее. Вот эта поляна, этот костер, эти звезды над головой — если бы я был один, я бы просто телепортировался домой, в теплую постель, и не заметил бы ничего. А теперь — запомню.

Я пошевелил угли кочергой, которую смастерил из прямой ветки, и в голову вдруг пришло другое — чужое, далекое, почти забытое.

Другая жизнь, другой мир. Я ведь тогда тоже был отцом. У меня были два сына.

Но я не проводил с ними время, потому, что я был вечно занят. Работа, бесконечная гонка за чем-то, что казалось важным. Деньги, новые проекты, договора и руководство бригадой — вся эта мишура, которая в том мире считалась смыслом существования.

Я приходил домой поздно, уставший и раздраженный. Мне хотелось одного — тишины, чтобы никто не трогал. Я падал в кресло, включал какой-то дурацкий сериал, тупо пялился в экран, убивая остатки дня и разгружая голову.

А они ждали.

«Папа, пойдем играть в футбол». «Папа, посмотри, что я нарисовал».

И я… я отмахивался. «Потом». «Завтра». «Я устал». «Иди к маме». Я не понимал тогда, что они не только просили внимания, им нужно было мое присутствие.

А я не хотел делиться своим личным временем. Я считал, что имею на него право. Я работал, я обеспечивал семью — разве этого недостаточно? Разве я должен еще и играть, и строить, и выдумывать что-то, когда моя единственная мечта — отдохнуть, побыть одному?

Я выстроил стену, и в какой-то момент дети перестали меня трогать.

Не сразу. Сначала обижались, а потом привыкли и перестали ждать. У них появились свои интересы, свои друзья. Телефоны, планшеты, компьютеры. Мир, в который меня не пускали. И я был рад — наконец-то тишина, наконец-то покой.

А потом…

Я перевел взгляд на спящую Гулю.

А потом я умер. Один и в пустой квартире.

И в том, что на день рождения я получал открытки, а не визиты, виноват только я сам. Я построил стену между нами.

И теперь, глядя на огонь, я понимал это так остро, так больно, что хотелось выть.

Если бы мне дали второй шанс… Если бы я мог вернуться туда, в прошлую жизнь, к тому четырнадцатилетнему мальчишке с моими глазами, который перестал звать меня играть, я бы сделал все иначе. Я бы затянул его в гараж. Показал бы, как устроен двигатель. Как менять масло, как проверять свечи, как слушать, чтобы понять, где неисправность. Я бы дал ему в руки гаечный ключ и сказал: «Давай, сын, вместе починим». И он бы испачкался в масле, и мы бы шутили и смеялись, и он бы запомнил этот день.

Я бы предложил построить второй этаж над гаражом. Сделать там комнату — его личное пространство, но созданное нашими общими руками. «Хочешь, будет твое гнездо? Диван, стол, плакаты на стенах? Сделаем, как захочешь». И он бы загорелся, и мы бы пилили, строгали, красили, спорили о цвете стен, и я бы слушал его — не отмахиваясь, не думая о работе.

Я бы сделал так, чтобы время, проведенное с отцом, для него было круче, чем зависание в телефоне. Не отбирая телефон (бесполезно, да и неправильно), но предлагая альтернативу.

Я бы научил его тому, что умел сам. И учился бы у него — тому, что умел он. Я бы не был идеальным отцом — идеальных не бывает. Но я был бы рядом, как живой человек, а не призрак, который мелькает в прихожей по вечерам.

Вместо этого я выбрал работу. И умер один.

Костер догорал. Угли тлели, покрываясь пеплом. Я шевельнулся, дотянулся до веток и подбросил в пламя — пусть горит. Пусть Гуле снится что-то хорошее.

Я встал, подошел к навесу, поправил сползший плащ, укрыл девочку потеплее. Она что-то пробормотала во сне, но не проснулась.

Что ж, Китт, ты не можешь вернуться в прошлую жизнь. Ты не можешь обнять тех мальчишек и попросить у них прощения. Но ты можешь не повторить ошибок здесь.