Я проснулся затемно. За окном ещё только-только начинало сереть, петухи молчали, и даже Фаэлина спала, свернувшись под одеялом.

Я тихо выбрался из-под одеяла, натянул штаны, рубаху. Фаэлина даже не шевельнулась — только чуть засопела, когда я поцеловал её в висок.

Натянув сапоги, вышел во двор, глубоко вдохнул утреннюю сырость. Туман стоял такой плотный, что дальше крыльца ничего не разглядеть. Я планировал сегодня размяться во дворе, но неожиданно понял, что хочу большего.

Я сосредоточился, нащупал печать для телепортации в девяти километрах отсюда — там, где река делала резкий изгиб, огибая скальный выступ. Там даже в самый ясный день редко кто-то из деревенских появлялся, а уж таким серым утром точно никого не будет.

Ещё месяц назад я предпочёл бы прогуляться до речки. Час-другой ходьбы по утренней прохладе, когда можно ни о чём не думать, просто слушать птиц и смотреть, как солнце поднимается над холмами. Телепортация же приносила тупую, тянущую боль, которая разливалась по каналам, напоминая о каждой трещине, каждом надрыве, которые я заработал в Заставном. После неё руки дрожали, а в висках стучало.

Еще месяц назад я бы предпочел комфорт. Но сейчас я шагнул в Тень.

Черное, абсолютно непроницаемое марево сомкнулось вокруг, и в тот же миг по энергоканалам ударило знакомой болью. Меридианы, которые я так и не смог восстановить до конца, вспыхнули огнём, точно кто-то провёл по ним пышущим жаром факелом. Зубы сами собой сжались до скрежета — сколько ни пытался, не смог привыкнуть к этой боли. Но что нас не убивает, не слишком-то и страшно, верно?

Мгновение спустя я стоял на берегу, и боль уже отступала, оставляя после себя тупую пульсацию по всему телу.

Я усмехнулся, разминая затёкшую невесть от чего кисть.

Рядом шумела река. Здесь, в верховьях, она была совсем другой — не широкой и спокойной, как у деревни, а быстрой, холодной, с перекатами. Вода кипела белой пеной. Берег, где я стоял, обрывался скальным выступом и с трёхметровой высоты открывался вид на тёмную, глубокую воду.

Я скинул сапоги, стянул рубаху, отбросил в сторону. Разбежался — и прыгнул.

Вода встретила холодом, который обжёг кожу, перехватил дыхание, несмотря на всю мою холодоустойчивость. А я уже вынырнул и поплыл против течения.

Бурлящий поток пытался развернуть меня, закрутить, вышвырнуть обратно, но стихия проигрывала перед силой практика. Каждый гребок выносил меня вперёд на метр. Плечи, спина, руки работали слаженно и с бешеной эффективностью.

Обычный человек проплыл бы эти сто метров за десять минут (если бы не утонул раньше, если бы его не затянул в глубину водоворот, если бы не свело судорогой ноги, если, если, если). Я же покрывал расстояние в три-четыре раза быстрее, выкладываясь на полную, не жалея сил.

Тело слушалось идеально. Каждая мышца, каждая связка, каждый позвонок — всё работало, как часы. Я чувствовал, как кровь разгоняется по сосудам, как лёгкие, огромные, как кузнечные мехи, забирают воздух, как сердце — медленными, мощными ударами гонит кровь по телу вместе с Ци.

Я плыл вверх по течению, против быстрины, и река сдавалась. Я брал каждый метр силой, скоростью, выносливостью, которых у обычного человека быть не может.

Проплыв триста метров, я развернулся и позволил течению нести меня обратно. Отдышался. Потом снова рванул вверх.

Я гнал себя, пока мышцы не начали гореть, а лёгкие — требовать передышки. Пока сердце не начало биться куда чаще, пока холодная вода не стала казаться тёплой. Пока боль в каналах, оставшаяся после телепортации, не утихла окончательно, вытесненная физической усталостью.

Когда это произошло, я выбрался на берег, сел на гладкий валун и прикрыл глаза, уходя в медитацию.

Я выровнял дыхание — медленный вдох, задержка, выдох. Ещё раз. Ци в теле, разогнанная нагрузкой, послушно потекла по каналам, заполняя их, согревая, успокаивая.

А потом я развернул свое осязание на полную — на пятьдесят семь метров вокруг себя, на расстояние, ранее казавшееся мне невозможным.

Всё вокруг дышало энергией, везде пульсировала жизнь. В реке сновали рыбы. В воздухе над рекой — лёгком, прозрачном, насыщенном утренней влагой, сновала мошкара. В земле подо мной — тяжёлой, плотной, прохладной — двигались черви, в нее впивались миллионы корешков. Но человек успел оставить след и здесь — на полуметровой глубине я обнаружил изогнутую медную монетку.

Я чувствовал каждый лист, каждую травинку, каждую песчинку на дне. Течения энергии пронизывали мир, переплетались, создавали водовороты, течения и узоры, которые я научился различать несколько лет назад. Чем больше я уделял времени медитации, созерцанию мира, тем больше этот мир мне открывал.

А ведь Гуань-ди ушёл в медитацию на несколько десятков лет, — вдруг посетила меня мысль. — Не на час, не на день и не на месяц — на десятилетия. И всё это время он изучал мир, разбирался, как он работает. Он учился видеть связи, которые я даже не могу вообразить. Чего он достиг там, в этой глубине понимания взаимосвязей всего живого? Чему научился? Что теперь может?

Я открыл глаза и усмехнулся. Зависть — не лучшее качество для практика. Да, Гуань-ди мог сидеть в медитации десятилетиями, но у него не было Гули, которая через час проснётся и начнёт трясти дом вопросами. У него не было Фаэлины, которая ждала бы его к завтраку. У него не было мастерской с недописанной формулой, не было планов по поимке духовных зверей.

Я встал, отряхнулся, натянул рубаху и сапоги и снова шагнул в черную мглу. Снова окунулся в боль — и на этот раз она пришла сразу, как только я шагнул. Каналы взвыли, напоминая о каждом моём решении, каждом зелье, каждой битве, где я выбирал силу вместо осторожности. Где-то в позвоночнике стрельнуло, в груди сжалось, и на миг я подумал, что сейчас не выйду, что Тень просто удержит меня, размажет…

Но вынырнул посреди двора. Сердце заколотилось, я перевел дыхание и почувствовал, как кровь стучит в висках, как разливается по телу боль.

— Бодрит…

Фаэлина уже накрывала на стол. Услышав шаги, она обернулась. Её брови удивленно взлетели, напомнив мне, что я давно не разминался, выкладываясь на полную.

— Куда ходил? — спросила девушка, окидывая взглядом мои мокрые волосы, прилипшую к телу рубаху.

— Разминался, — я стянул рубаху через голову и бросил её на перила крыльца. Стянул сапоги и тоже оставил на крыльце. — Был в верховьях.

Фаэлина кивнула и выставила на стол тарелку с парящей кашей.

Я сел за стол, оглядываясь на двор, на сараи, на пустующие участки за забором. Вчерашний энтузиазм казался чересчур уж энтузиазным. Мы с Гулей строили великолепные планы, когда обсуждали, каких зверей будем ловить и как их использовать. Но утро отрезвляло, показывая, что подготовка нужна обстоятельная.

Сперва стоит определиться, с какими зверями работать: волки — нет, слишком уж долго ждать приплод, да и брать придется щенят, растить. Лисы? Кошки, как обсуждали? А сколько ждать, пока среди них появится некто с духовными корнями?

Поразмыслив, я решил, что небольшие духовные зверьки, «шерстокрылы», похожие на помесь белки и летучей мыши, которые живут в дуплах старых деревьев в десятке километров от деревни, будут идеальны для первого опыта. Они уже с духовными корнями, так что не нужно будет поколениями скрещивать животных, гадая, получится ли вывести духовных зверей. К тому же зверьки низшего ранга и почти не опасны. Питаются насекомыми и фруктами, с прокормом проблем не будет.

Значит, нам нужно несколько небольших вольеров. И сделать их лучше из металла. В Циншуе есть кузнецы, вот у них и закажу каркасы. Вопрос в сроках.

Я поморщился, прикидывая, сколько уйдет времени на подготовку такого заказа. Кузнецы в работе не нуждаются, но и не настолько завалены заказами, чтобы отказаться от выгодного. Если заплатить хорошо — возьмутся. Если заплатить очень хорошо — сделают быстро.

А ещё нужно будет закупить расходники для зелий. Плюс — материалы для духовных формаций под клетками, чтобы обеспечить животных энергией. Плюс корма…

Список разрастался на глазах.

Гуля ещё спала — девочка вчера, похоже, до ночи сидела над записями, так что умаялась. Будить её раньше времени не захотел, и с собой в город не потянул. Менять одежду на выходную тоже не стал: нацепил на пояс кошель с деньгами, поверх одежды накинул плащ с капюшоном.

Телепортация до города без Гули прошла в три шага. Снова пришла боль, и с каждой телепортацией она только нарастала. Не такая острая, как утром, когда я еще не разогрелся, но достаточная, чтобы стиснуть зубы и на несколько мгновений замереть у стены в переулке Циншуя, пережидая, пока перестанут дрожать пальцы.

Квартал мастеров гудел. Здесь всё было по-своему правильно: звон молотов, запах жженого угля, скрип телег, гружёных тем самым углем.

Первый кузнец, к которому я зашёл, молодой мужчина с руками в чёрных пятнах, выслушал меня с интересом, но когда речь зашла о клетках с прутьями толщиной в мизинец, засомневался.

— Для скота такие не делаем, господин хороший. Быкам и лошадям хватает и потоньше. А для зверей… — он почесал затылок. — Я за такое не возьмусь, честно скажу.

Я поблагодарил и пошёл дальше. Второй кузнец, работавший вдвоём с сыновьями, заинтересовался, назвал цену, от которой у меня дёрнулся глаз, и срок в две недели. Тоже не подходило. Зато он отправил меня к Магару, крепкому мужичку лет шестидесяти с лишним, с седой бородой клинышком и крепкими широкими ладонями. Мужчина сидел на лавке перед воротами и щелкал тыквенные семечки.

Этот уже выслушал, вручил мне бумагу и потребовал чертеж.

— Для кого клетка-то? — спросил он, изучая схематичный набросок.

— Для зверей.

— Для зверей? Духовных, наверное, зверей? Прутья в палец, шаг мелкий, поддон сплошной… Ладно, мил человек, дело ваше. Я таких клеток не делал, да и вообще мало кто делал. Это ж сталь нужна особая, закалка — и та не всякая выдержит. Духовный зверь, он в клетке сидеть не захочет.

— Я сам усилю клетку рунными цепочками, — пояснил я. — Нанесу укрепляющие формации по периметру. Главное — сделайте клетку.

На лице Магара отразилась сложная гамма чувств: от недоверия до уважения. Он ещё раз посмотрел на чертёж, потом на меня, потом снова на чертёж.

— Рунными, говоришь… — протянул он. — Так ты, выходит, мастер по части духовного? А я смотрю, что-то не похоже на обычного заказчика. В общем, сделать-то сделаю. Только сроки…

— Мне нужно быстро. Чем быстрее, тем лучше.

— Быстро — это сколько?

— Сутки?

Кузнец крякнул.

— Ты, парень, шутишь. Тут работы на неделю, если не спешить.

Я потянулся к кошелю.

— Заплачу в полтора раза больше вашей обычной цены, если сделаете быстрее.

Глаза Магара сузились. Он перевёл взгляд с кошеля на меня, потом обратно.

— В два раза, — сказал он твёрдо. — И задаток — половина. Тогда я сыновей подключу, будем в две смены работать. Сделаем за пару суток.

— Идет. Сколько за четыре клетки?

— Четыре⁈ — Магар чуть не поперхнулся. — Ты что, целую стаю пленить задумал?

— Пока — четыре. Возможно, понадобятся ещё. Так сколько?

Кузнец назвал сумму. Я мысленно прикинул оставшиеся деньги, вздохнул и отсчитал задаток. Магар тщательно пересчитал монеты, кивнул и протянул руку.

От кузнеца я направился в торговую часть города, туда, где лавки жались друг к другу, образуя узкие улочки, пахнущие травами, маслами и старыми книгами. Здесь, в отличие от квартала мастеров, царила совсем другая атмосфера — неторопливая, даже сонная.

Лавка артефактора нашлась в конце улицы — маленькая, неприметная, с вывеской, которая, казалось, не менялась лет пятьдесят. Дверь скрипнула, когда я вошёл, и внутри меня встретил запах старого металла, пыли и чего-то сладковатого, похожего на ладан.

Хозяин — старик с трясущимися руками и живыми глазами — сидел за столом и ковырялся в магическом светильнике.

— Здравствуйте, — сказал я, оглядывая стены, увешанные амулетами, браслетами, подвесками и прочей артефакторикой разной степени древности. — Я ищу накопители. Можно слабые, можно пустые, можно старые.

Старик поднял на меня взгляд.

— Для чего?

— Для себя.

Он никак не отреагировал на укол и лезть с дальнейшими расспросами не стал. Вместо этого отодвинул свой светильник, покопался в ящике стола и выложил передо мной с десяток небольших предметов: несколько кристаллов в оправе, пару медных пластин с гравировкой, три амулета на кожаных шнурках.

— Рабочие, но слабые. Новые-то сейчас дороги, а эти для серьёзной работы не годятся. Пойдут?

Я взял первый кристалл, подал в него кроху Ци. Структура цела, каналы не нарушены. Для моих задач — усиления клеток, питания формаций — подойдёт идеально. Остальные оказались не хуже.

— Сколько за всё?

Старик назвал цену, которая показалась мне даже ниже ожидаемой. Видимо, эти накопители действительно никому не были нужны.

Я отсчитал монеты, собрал покупки в мешок и вышел. На душе было спокойно — основная часть дел сделана. Оставалось последнее.

Лавка с травами, которую поставил в городе Самир, встретила меня запахом сушёных трав и почему-то воска. Сам хозяин, мужчина, когда-то работавший на острове, сидел за прилавком, перебирая корешки. Когда я вошёл, он поднял голову, пару секунд смотрел на меня, а потом расплылся в легкой улыбке. Узнал.

— Китт? Давно не заглядывал! Слышал, ты теперь в деревне осел?

— Ага, — согласился я, оглядывая стеллажи. — Люблю покой.

Фраза, которую я совсем недавно произнес бы с полной уверенностью, показалась мне натянутой и не слишком правдивой.

— Понимаю. Что нужно?

Я перечислил. Травник поморщил лоб, почесал щеку.

— Успокоительные, антипаразитарные… Что, заключил договор с фермерами?

— Угадал.

Травник посмотрел на меня поверх очков, покачал головой, но комментировать не стал. Вместо этого он углубился в лавку, шурша мешками и переставляя склянки. Из-за стеллажей мужчина вышел уже с увесистым мешком и несколькими коробочками: выложил их на прилавок и начал пересчитывать, взвешивать, заворачивать в плохую желтую бумагу, что уже считалось знаком качества.

Когда всё было упаковано и пересчитано, я расплатился. Сумма оказалась ожидаемой — травы всегда стоили дорого, особенно духовные и хорошие.

— Китт, — окликнул меня мужчина, когда я уже взялся за дверную ручку. — Ты в свою лавку давно заходил?

Я обернулся.

— С год там не был, в основном в цех наведываюсь. А что?

Травник снова почесал щеку.

— Ты это… зашел бы. Посмотрел, чем твое дело живет, и как твои люди дела ведут.

Лавка Крайслеров находилась на главной торговой улице, и её нельзя было не заметить — вывеска с гербом Дома, широкая дверь, застеклённые витрины. Это место в прошлом выглядело презентабельно, даже богато, и на первый взгляд сейчас хуже смотреться не стала. Стекла вымытые, на территории перед лавкой чистенько, убрано. Но я остановился метрах в пяти, разглядывая витрины, и обнаружил различие.

Товара на полках стало меньше. Зелья, выставленные на обозрение, стояли в красивых флаконах, но цвет их казался странным, не совсем обычным. Сторонний человек вряд ли углядит разницу, а вот для такого алхимика, как я, сварившего не одну тысячу литров зелий, различие видно.

Я толкнул дверь.

Внутри было пусто, но это ни о чем не говорило: в лавках достаточно высокие цены, чтобы народ не толпился, как у самой известной городской пекарни. За прилавком, облокотившись на стойку и глядя на меня с напускной приветливостью, стоял мужчина — лет сорока, с бледным, одутловатым лицом, на котором такое выражение казалось чужеродным.

Глаза его пробежались по моей одежде, задержались на мешке, затем опустились к поясу, где висел кошель. И кошель его порадовал — лицо расплылось в дежурной, натренированной улыбке.

— Добрый день, господин! Чем могу помочь? У нас отличные зелья, лучшие в городе, — заговорил он скороговоркой, обводя прилавок. — Есть укрепляющие, есть для восстановления сил, есть…

— Да, я посмотрю, — киваю, подходя ближе.

Мужчина замолк, не переставая улыбаться. Я заметил, как его взгляд снова скользнул к моему кошелю. Я выглядел, как крупный клиент. Лакомый кусок.

Я взял с прилавка первый попавшийся флакон. Зелье внутри было мутновато-зелёным и слишком ярким.

— Можно открыть?

— Я не думаю, что…

— Спасибо.

Я откупорил пробку, понюхал. Запах был слабым, неестественным — так пахнет вода, в которую капнули настойку, но не сама настойка.

Уже понимая, что увижу, смотрю на системное описание:

Слабое зелье восстановления сил.

Концентрация активных компонентов: 12% от оптимальной.

Добавлены красители.

Гарантированы побочные эффекты при применении.

Я поставил флакон обратно и, не обращая внимания на причитания продавца, взял другой. Та же картина. Третий — ещё хуже.

— Господин, я вынужден попросить вас не открывать дорогостоящие зелья, — голос продавца звенел от напряжения.

— Да брось, я же ничего не краду, — махнул я рукой, решая не быть вежливым с человеком, продающим дрянь. Но до оскорблений тоже не опускаясь — не он ведь эти зелья варит. — Кстати, а где прошлый продавец?

Ответа я не получил и обошёл прилавок, разглядывая товар.

Зелий на полках было втрое меньше, чем год назад. И каждое из них выглядело так, будто больше времени и внимания уделили имитации продукта, чем работе над качеством. Красивые флаконы, яркие цвета, приятные запахи и, собственно, все.

— Прежний продавец, — скучающе повторил я. — Молодой парень, шустрый такой.

— Перевели. Но теперь здесь есть я. Могу я узнать, зачем вы пришли? Кроме того, чтобы задавать вопросы и портить зелья, конечно.

Я поставил на место очередной флакончик и посмотрел в глаза продавцу. И в тех глазах, за дежурной приветливостью, читалась усталость.

Да, он знал, что товар — дрянь. Но ему платили, чтобы он его продавал.

— Спасибо, я просто зашёл по старой памяти, — сказал я и направился к выходу.

Осознав, что кошель уходит, ничего не купив, мужчина встрепенулся и затараторил:

— Можетвывсеже…

— В другой раз.

Я вышел на улицу, отошел в сторону и остановился. Постоял, размышляя. Качнулся с пятки на носок.

Самир оказался прав. С цехом творилось что-то неладное, и это «что-то» явно началось после того, как я ушёл в деревню. Я подумал о прежнем продавце — расторопном парне, который знал товар, мог посоветовать, объяснить. Куда его «перевели»? И куда, чёрт возьми, смотрит управляющий?

Хотя нет, на этот вопрос я знаю ответ. Управляющий смотрит себе в карман.

Я нашёл укромный уголок между двумя домами, проверил, что никто не смотрит, сосредоточился — и шагнул в Тень. Сперва разберусь с клетками, зверями и формациями, а потом вернусь к этому вопросу.

Цех жил без меня шесть лет, подождет еще месяц.