За следующие три дня мы с Гулей исходили, кажется, все окрестности. С утра до вечера я чувствовал себя навигатором, экскурсоводом, учителем выживания и нянькой. Гуля оказалась неутомимой. Казалось, внутри этой худенькой двенадцатилетней девчонки работает вечный двигатель без тормозов и предохранителей.

В первый день мы ходили на рыбалку. Я предусмотрительно взял удочки, накопал червей, выбрал место на реке, где клюет лучше всего. Но Гуля, едва увидев, как мальки плещутся у самого берега, заявила, что удочки — это для стариков.

— Дядь Китт, а ты так можешь? — спросила она, скинув обувь и забравшись по колено в воду.

— Что именно?

— Ну, поймать голыми руками!

Я хотел сказать, что и она вряд ли так сможет, но Гуля уже стояла, согнувшись в три погибели, с выпученными глазами, и пыталась ухватить проплывающую мимо плотвичку.

Она промахнулась. Потом ещё раз. И ещё.

Я сидел на берегу чуть в стороне, лениво тягал окуней и наблюдал, как она, сопя от усердия, гоняется за рыбешками по мелководью, поднимая тучи песка и мути. В какой-то момент она поскользнулась на мокрых камнях и плюхнулась в воду, промокнув до нитки. Но не сдалась.

Я смотрел на неё и думал: вот это упрямство. Вот это нежелание признавать поражение.

Я думал о том, что из неё выйдет отличный практик. Если, конечно, она не потеряет эту бешеную тягу к жизни, когда вырастет.

Поймать рыбу голыми руками она так и не смогла. Но часа через два, когда мы всё-таки взялись за удочки и наловили приличную связку окуней, Гуля сияла так, будто это она лично вытащила из воды каждого.

— Дядь Китт, а завтра мы пойдём в лес? — спросила она, уплетая жареную рыбу за ужином.

— Пойдём, — вздохнул я.

На следующий день мы пошли за грибами и ягодами.

Я решил совместить приятное с полезным: устроить Гуле урок выживания. Показал, какие грибы можно брать, а какие лучше обходить стороной. Рассказал, как определить, что куст малины посещали медведи, и почему, если увидел такое место, лучше уйти быстро и тихо.

Научил её определять стороны света без компаса.

— Смотри, — сказал я, выводя её на открытое место, где солнце не заслоняли деревья. — Солнце встаёт на востоке, садится на западе. Это ты и так знаешь. Но если нет солнца? Если пасмурно или ночь?

Гуля пожала плечами.

— По мху на деревьях, — неуверенно сказала она. — Вроде бы, мох растёт с северной стороны.

— Вроде бы, — кивнул я. — На самом деле мох растёт с той стороны, где влажнее. И если дерево стоит на краю оврага или у воды, мох будет расти именно с той стороны. Поэтому лучше смотреть на ветки: с южной стороны они гуще, длиннее. Но и это не всегда работает.

Я рассказал ей, как ориентироваться по звездам, по тому, как растёт трава на открытых склонах. Гуля слушала, старательно кивала, но я видел, что половина информации пролетает мимо. Она была из тех людей, кому нужно попробовать что-то самостоятельно, чтобы запомнить.

К очередному вечеру я чувствовал себя выжатым. И это было странным, почти обидным: двенадцатилетняя девчонка делала все упражнения, что я показывал, но уставал почему-то я. Гуля выматывала меня так, что к вечеру я ловил себя на мысли, что мечтаю, чтобы она уснула пораньше. Подумать только: герой Заставного сдаётся перед детской неутомимостью…

И вот уже три дня я играю роль «хорошего дяди». Показываю, рассказываю, учу, вожу по окрестностям, отвечаю на миллион вопросов.

Я обрадовался, когда Самир с Айной согласились отпустить Гулю, однако три дня непрерывного общения с племянницей показали, что радость была преждевременной.

За семь лет тихой, размеренной жизни я привык к тому, что мой день принадлежит только мне. Я просыпаюсь, пью чай, ухожу в мастерскую, работаю над зельями, читаю старые трактаты, иногда выхожу в поле или в лес, чтобы побыть одному. Фаэлина — идеальная жена. Она чувствует, когда мне нужно молчание, когда — разговор, когда лучше просто посидеть рядом и не лезть с расспросами.

А Гуля просыпалась с первыми петухами и уже через минуту стучалась в дверь спальни: «Дядь Китт, а мы сегодня куда пойдём?». Она не умолкала ни на минуту. Она задавала вопросы, иногда перебивала, не дослушав ответ, чтобы спросить о чем-то новом. Она вертелась, прыгала, бегала, хватала всё, что плохо лежит, и пыталась использовать не по назначению. Она требовала внимания каждую секунду бодрствования.

И я поймал себя на мысли, что играть роль «хорошего дяди» стало трудновато. Не потому, что Гуля плохая, девчонка замечательная: живая, умная, любопытная, смелая. Просто я уже отвык, что рядом постоянно находится кто-то, кроме Фаэлины.

Одно дело — принять гостей раз в месяц или посидеть часика три в кругу простых жителей деревни, послушать деревенские сплетни, выпить медовухи, пошутить. И совсем другое — когда рядом всегда есть ребёнок, которого нужно чем-то занять.

И не вручишь ведь ей смартфон, не пошлёшь в компьютер играть. Нет здесь подобного.

Не то чтобы я жалел, что пригласил Гулю. Она искренне радовалась каждому новому открытию, и эта радость была заразительной. Я чувствовал гордость, когда у ребенка получались упражнения. Когда она притащила полную корзину подосиновиков и потребовала, чтобы Фаэлина пожарила их к ужину, я улыбался. Когда она, вымокшая до нитки, но сияющая, тащила ведерко с трепыхающейся рыбой, я вспоминал себя в её возрасте.

Но к вечеру третьего дня мне уже хотелось и в одиночестве посидеть. Отдохнуть от энергичной егозы.

И ещё одно — тянуло обратно в мастерскую.

Эксперименты, которые я оставил перед поездкой в Циншуй, ждали продолжения. Я почти нашёл решение одной давней проблемы — той самой, что не давала мне покоя уже семь лет. На столе в мастерской стояли полдюжины пробирок с разными составами, лежали раскрытые трактаты, на полях которых я делал пометки. Ещё месяц-другой практической работы и я, возможно, нащупал бы нужную формулу.

Но будет странно и не слишком вежливо, если я вдруг запрусь в своей мастерской, оставив Гулю на Фаэлину. Сам пригласил, Китт, вот и думай, что с этим делать.

Фаэлина, конечно, не стала бы возражать. Она любила возиться с Гулей, и девчонка к ней тянулась. Но я бы чувствовал себя… неловко. Будто спихнул на жену свое занятие.

Подумав, я нашёл выход. Нужно найти занятие, которое будет интересно нам обоим. Такое, чтобы Гуля не скучала, чтобы чувствовала себя причастной к чему-то важному, и чтобы я при этом мог работать.

На следующее утро Фаэлина привлекла девчонку к своим делам. Утром они вместе ходили кормить кур и собирать яйца — занятие, которое Гуля восприняла с неожиданным энтузиазмом. Потом была прополка грядок — занятие, к которому Гуля отнеслась уже без восторга, но Фаэлина умудрилась превратить и это в игру «Давай посмотрим, кто быстрее прополет свою грядку». Потом они собирали яблоки в саду.

Пока они занимались женскими делами, я устроил бардак в мастерской.

Надо сказать, мастерская у меня была местом, где царил определённый порядок. Каждая банка с реактивами стояла на своём месте. Каждая ступка, каждый перегонный куб, каждый пузырёк — всё было разложено так, чтобы я мог найти нужную вещь с закрытыми глазами.

Но для Гули я расстарался: вытащил из шкафа пару стопок старых бумаг и дневников, которые уже давно не трогал, рассовал кисточки и прочие инструменты по разным углам. Создал видимость творческого хаоса.

Когда я закончил, мастерская выглядела так, будто здесь прошёл небольшой ураган.

После обеда я перехватил племянницу, когда она уже собиралась бежать с Фаэлиной в сад.

— Гуль, — позвал я, стараясь придать голосу загадочную нотку. — У меня к тебе важное дело.

Она замерла на полпути, и её глаза тут же загорелись.

— Дело?

— Точно. Мне нужна помощь в мастерской.

Гуля перевела взгляд на закрытую дверь, за которой я еще неделю назад проводил бóльшую часть своего времени.

— Там, где ты зелья варишь?

— Именно.

Она посмотрела на Фаэлину, та пожала плечами.

— А что делать надо? — спросил ребенок, уже делая шаг в сторону мастерской.

— Порядок навести, — сказал я, отворяя дверь. — Там у меня немного… запущено.

Я толкнул дверь, и Гуля заглянула внутрь.

Её глаза расширились.

Мастерская и правда производила впечатление. Не потому, что была грязной — нет, я следил за чистотой, особенно там, где дело касалось реактивов. Но огромное количество инструментов, колб, пробирок, перегонных кубов, ступок, баночек с травами, стопок бумаг, раскрытых книг и исписанных листов создавало атмосферу лаборатории безумного алхимика.

— Ого… — выдохнула Гуля.

— Мне нужно, чтобы ты помогла мне здесь всё разобрать, — сказал я, стараясь говорить небрежно, как о чём-то обыденном. — Рассортировать пустые склянки, протереть пыль, разложить бумаги. А я пока поработаю над одним рецептом.

— А я смогу? — в голосе девчонки слышалось сомнение, но глаза уже шарили по комнате, оценивая масштаб бедствия. Не успел я ответить, как Гуля выпрямилась, расправила плечи и решила. — Конечно смогу!

Я сдержал улыбку. Польщённая доверием и важностью миссии, племянница уже шагнула в мастерскую, готовая свернуть горы.

— Тогда давай договоримся, — сказал я, впуская её внутрь. — Во-первых: аккуратность. Ничего не ронять, не бить.

Гуля кивнула, глядя на ряд пузырьков с разноцветными порошками.

— Во-вторых: если нужно пояснение, спроси меня. Я буду работать здесь же, за этим столом. В-третьих: если что-то все-таки упало, разбилось, пролилось — не паникуй, просто позови меня. Поняла?

— Поняла, — серьёзно ответила она.

— Тогда давай, начинай. Пустые склянки — вон в те ящики, чистые тряпки под раковиной. Бумаги… пока сложи на стол у стены, потом разберёмся.

Если бы я составлял технику безопасности для зельеварных мастерских, первое, что я сделал бы — запретил брать туда детей. Слишком много опасного, слишком много того, что могут разбить или перевернуть не в меру любопытные детские пальцы. Но все, что может взорваться, обжечь или оплавить что-либо, я уже убрал, так что спокойно уселся за свой рабочий стол, развернул перед собой чистый лист и принялся за вычисления.

Работа, которую я обдумывал последние годы, была сложной даже по моим меркам. Я замахнулся на рецепт, который опережал бы современную алхимическую науку лет на двести. Не просто улучшенное зелье регенерации или усиления — нет. Я работал над составом, способным воздействовать на энергетическую структуру практика на клеточном уровне, восстанавливая то, что считалось невосстановимым. Мои собственные надорванные меридианы, повреждённые бесконтрольным употреблением зелий в Заставном, были лишь частью проблемы.

Можно было использовать для себя те организмы, которые восстанавливали энергетику практиков после карательного эликсира, но как я уже понял, любое вмешательство в организм может аукнуться самым неожиданным образом. Поэтому я и не заменил себе органы, как сделал для практиков в Заставном, поэтому и зелье пытался сделать максимально безопасным, чтобы даже ГОСТ не нашел, к чему придраться.

Черновая формула уже была готова, но чистовая не складывалась. Я перебирал варианты, перепроверял коэффициенты, делал пометки на полях, потом вычёркивал и начинал заново. Это была та работа, которая требовала тишины, сосредоточенности и кучи времени.

Гуля тем временем с головой погрузилась в процесс уборки. Она оказалась удивительно усидчивой, когда дело касалось чего-то, что она считала важным. Я слышал, как она тихонько напевает себе под нос, открывая и закрывая ящики. Склянки позвякивали, укладываясь в аккуратный ряд. Влажная тряпка скользила по полкам.

— Дядь Китт, — раздался её голос через какое-то время. — А куда эти?

Я поднял глаза. Она стояла у шкафа с тремя коробками, в каждой из которых лежали пустые склянки разного размера и формы.

— На левую полку снизу — маленькие, на десяток капель, — сказал я. — В средний ряд — средние, для стандартных порций. В верхний — большие, для хранения концентратов.

— Поняла! — она снова принялась за работу, и я вернулся к своим расчётам.

Прошёл час, может, полтора. Я уже погрузился в мир формул настолько, что перестал замечать окружающее, когда Гуля снова подала голос.

— Дядь Китт, — сказала она. — А это тоже убирать?

Я поднял голову. Она стояла у низкого стола у стены, где я навалил стопки старых бумаг и дневников. Тех самых, которые специально вытащил из шкафа для антуража.

— Да, — кивнул я. — Рассортируй, если не сложно. Можешь сложить их на полки в шкафу. Можешь просто стопками разложить.

— А как сортировать?

— По темам. Там в основном старые записи, дневники, наброски. Если увидишь что-то про травы — в одну стопку, про зелья — в другую. Остальное можешь просто сложить аккуратно.

Гуля кивнула и принялась за дело.

Я думал, что её увлечёт гербарий из высушенных трав, который лежал на соседней полке. Или алхимические инструменты — блестящие, необычные и (как я думал) привлекательные для детского взгляда. Но нет. Гуля равнодушно прошла мимо засушенных растений, мельком глянула на медные перегонные кубы и принялась за бумаги.

С величайшей осторожностью — как ей, по крайней мере, казалось — она принялась перебирать стопки. Я краем глаза наблюдал за ней, одновременно пытаясь вывести нужную формулу.

Она брала каждый лист, разворачивала, смотрела, складывала обратно. Иногда задерживалась на рисунках, которые я когда-то делал на полях. Иногда морщила лоб, пытаясь разобрать мой почерк.

Потом она открыла первый дневник. Перелистнула страницу. Потом ещё одну. Я слышал шелест бумаги, но не обращал внимания.

Потом она раскрыла другой дневник. Пролистала первые страницы. Остановилась.

— Дядь Китт, — позвала она. — А что это за записи?

— Какие? — не поднимая головы, спросил я.

— Ну… тут какие-то рисунки. И схемы. И написано… — она замолчала, пытаясь разобрать каракули. — «Скрещивание…» чего-то?

Я поднял голову.

Она держала в руках старый, потрёпанный блокнот. За годы темная обложка выцвела до бледно-серого цвета. Корешок потрескался, несколько листов торчали неровно — блокнот явно видел лучшие дни. Я даже не сразу вспомнил, что там внутри.

— Дай посмотреть, — я протянул руку.

Гуля подошла и протянула блокнот. Я раскрыл его, пролистал несколько страниц.

Это были мои старые записи. Лет семь назад меня на какое-то время увлекла идея скрещивания духовных зверей. Я думал, что если удастся вывести небольших, управляемых духовных животных, они могли бы приносить пользу — например, охранять дома или помогать в сборе трав. В блокноте были схемы, неаккуратные рисунки, заметки на полях, понятные только мне. Какие-то расчёты, которые сейчас выглядели неполными и смешными.

Идеи, которые так и остались идеями.

— Это старые наброски, — сказал я, возвращая блокнот. — Я когда-то думал заняться разведением духовных животных. Хотел вывести мелких, безопасных, которые могли бы помогать людям.

— Духовных животных? — Гуля взяла блокнот так бережно, словно он был сделан из хрусталя. — Как драконы?

— Драконы? — я усмехнулся, покачал головой. — Нет, пожалуй. Драконы немного другого масштаба. Тут я думал о чём-то помельче. О ком-то вроде духовных кошек или птиц. Чтобы они могли чувствовать перепады Ци, помогали в поиске трав, охраняли дом.

— И получилось? — в голосе Гули слышалось восхищение. — Я никогда не слышала о духовных кошках.

— Потому что их нет. Но я выяснил, что практически каждое животное можно сделать духовным, хватило бы только Ци и специальной еды. Мне не хватило времени и желания этим заниматься. Появился новый проект, и стало не до того.

Я вернулся к своим расчётам, а вот Гуля к сортировке не вернулась. Девочка села на низкий табурет у стены, положила блокнот на колени и принялась его изучать.

Я сначала не придал этому значения, но прошло десять минут. Двадцать.

Я нащупал новый вариант формулы, проверил его, выругался сквозь зубы — не сходилось — и потянулся за новой бумагой.

Гуля всё ещё сидела с блокнотом.

Она внимательно читала. Палец медленно скользил по строкам, губы шевелились, повторяя написанное. Иногда она возвращалась на несколько страниц назад, перечитывала, сверялась с рисунками. Её брови то сходились к переносице, то удивлённо взлетали вверх.

Я отложил карандаш.

Гуля сидела, уткнувшись в потрёпанные листы, и глаза горели. Девочка нашла что-то себе по душе. Из всего, что было в мастерской — из всех блестящих инструментов, ярких гербариев, таинственных пузырьков — её зацепили старые, давно забытые записи.

— Нравится? — спросил я.

Гуля вздрогнула, подняла голову. Её глаза были широко раскрыты, и в них плескалось что-то, что я отлично помнил по себе.

— Дядь Китт, — сказала она тихо, почти благоговейно. — А почему вы не продолжили?

— Не продолжил что?

— Ну, это, — она помахала блокнотом. — Скрещивание. Разведение. Вы же почти все придумали! Вот здесь вы писали… писали… — она быстро зашелестела страницами, нашла нужную, ткнула пальцем в абзац. — Вот! Если взять кошку с высоким духовным потенциалом и скрестить с лесным котом, у которого… у которого в роду был духовный предок…

Я подошёл ближе, вчитался. А девочка удивляла меня все больше: говорила, предлагая те или иные варианты развития. Она успела не только просмотреть записи, но и анализировать, сопоставить. Гуля нашла ту самую схему, на которую я когда-то возлагал большие надежды, пока не понял, что для её реализации нужно слишком много ресурсов, времени и, главное, удачи, и практически поняла ее. Без малейших знаний биологии, селекции.

— Это сложно, Гуль, — сказал я, присаживаясь рядом. — Нужно не просто скрестить двух животных одного вида. Нужно проверить их потенциал — нужны животные с высокоразвитой энергетикой, нужно чтобы у них совпали энергетические потенциалы, проследить, чтобы потомство не погибло на первой неделе, если сила окажется слишком большой для слабого тела. И даже тогда — нет гарантии, что через месяц или даже год зверь станет духовным.

— Но вы же могли попробовать? — не сдавалась она. — У вас же есть деньги, есть время…

— Теоретически — мог бы, — осторожно ответил я. — Но имей в виду, что это лишь заметки. Наброски идей.

— Тут очень детально все написано, дядя Китт. Вот тут — про ускоренный рост через питательные смеси, а тут — про закрепление этих, как их… се-лек-ци-онных признаков. Кстати, что такое эти «признаки»?

Я вздохнул. Объяснять ребенку основы генетики и духовной селекции… Н-да…

Однако глаза у племянницы горели так искренне, что я решил показать и рассказать.

— Ладно, садись, будем разбираться.

Гуля тут же подскочила, устроилась на табурете напротив, положив блокнот на колени.

— Представь, — начал я, рисуя на листе круг, — что любое живое существо — это мешок. И у каждого мешка есть стенки. У одних стенки тонкие, как паутина, — Ци проходит сквозь них легко, входит и выходит, не задерживаясь. У других — толстые, как кожа. Такую стенку Ци пробивает с трудом, но уж если пробила — держится крепко.

Гуля нахмурилась, явно пытаясь представить мешки.

— Духовный зверь — это тот, у кого стенки достаточно толстые, чтобы удерживать Ци внутри. Если стенки толстые у нескольких поколений зверей подряд, животные учатся использовать её. Возникают духовные лисы, которые могут инстинктивно использовать пламя, или ускорять себя, используя энергию. А обычная кошка… ну, у неё стенки как марля. Ци проходит насквозь, даже не замечает.

— А если кошку накормить специальной едой? — тут же спросила Гуля. — Вы писали про питательные смеси!

— Писал, — кивнул я. — Но представь, что ты будешь лить в марлевый мешок супчик. Суп вольётся и выльется обратно. Чтобы стенки стали толще, нужно, чтобы они такими родились. Поэтому я и думал о скрещивании. Если взять кошку с чуть более плотными стенками — таких немного, но они встречаются, обычно у них самих в роду были духовные предки — и лесного кота, у которого предок был уже почти духовным, есть шанс, что у их потомства стенки будут ещё плотнее. Да, не у всех, потому что не бывает одинаковых детей, но если потомство будет большим, мы можем выбрать тех, у кого стенки плотнее, чем у родителей.

Гуля задумалась, подбирая сравнение.

— Если взять двух лошадей, из которых одна быстрая, другая сильная, то их жеребёнок может быть и быстрым, и сильным?

— Именно, — я удивился тому, как быстро она схватила суть. — Только здесь всё сложнее. Лошади — это просто. Сила и скорость передаются по понятным правилам. А с духовной природой не всегда складывается. Иногда у родителей с толстыми стенками рождается детёныш с тонкими. А еще духовные звери, когда вынашивают потомство, отдают ему часть своей силы. Если родители сильные, если их Ци течёт ровно и спокойно, детёныш получает хороший потенциал. Хороший запас для изменений. А если родители слабы или их энергия недостаточна, даже при хороших задатках зверёныш может родиться пустым.

Дальше я объяснил ребенку про продуктивность, экстерьер, адаптивность.

Гуля перелистывала мои старые записи, уже не задавая вопросов. А я смотрел на неё и думал о том, что сейчас происходит в её голове. О том, как она, может быть, уже примеряет на себя роль селекционера.

— Дядь Китт, — сказала она наконец, — а можно я заберу эти записи? Ну, почитать?

— Можно. Только обращайся аккуратно. И если что-то непонятно — спрашивай.

— Конечно! — Гуля прижала блокнот к груди так, будто я мог передумать и отобрать. — А мы можем потом попробовать разводить зверей?

— Как ты себе это представляешь? Звери хитрые, сильные и, главное, не все хотят, чтобы их разводили. Попробуй-ка загнать духовного волка в клетку и заставить его жить по расписанию.

Гуля задумалась, сморщив лоб. Потом вдруг захлопнула блокнот и посмотрела на меня с видом заговорщицы.

— Дядь Китт, а давай попробуем?

Я чуть не поперхнулся воздухом.

— Что попробуем?

— Ну это! — она помахала блокнотом. — Разводить! Я помогу! Честно-честно!

— Гуль, — я постарался говорить мягко, но твердо, — это очень тяжелый труд. Это тебе не грибы собирать. Нужны специальные клетки, вольеры, куча времени и, самое главное, сами духовные звери. Их еще поймать надо.

— А мы маленьких поймаем! — выпалила Гуля. — Маленьких всегда легче приручить, вы же сами написали! Вон, в лесу, где мы гуляли, я видела норки какие-то! Там наверняка кто-то живет!

— Норки могут быть чьими угодно. От мышей до ядовитых змей, — наставительно заметил я. — И потом, клетки… У меня нет готовых клеток для духовных зверей.

— А из чего их делают? — не унималась девчонка. — Из дерева? Из металла? Вы же мастер! Вы всё можете! — это «всё можете» было сказано с такой искренней верой в мою гениальность, что я даже слегка растерялся. — А я вам помогать буду! И кормить, и убирать, и смотреть! Я быстро учусь!

Она смотрела на меня снизу вверх своими глазищами, и в них плескалась такая буря энтузиазма, что я понял: просто так отделаться «это сложно» не получится. Придется либо разрушать мечту прямо сейчас, либо…

— Это не развлечение на пару недель, пока ты здесь гостишь, — покачал я головой. — За зверями придется присматривать годами.

— Ты же алхимик! Папа говорил, что ты все можешь. Неужели с помощью зелий нельзя быстро вырастить зверей?

Я задумался. В принципе можно ускорить рост, ускорить половое созревание. Можно даже добиться того, чтобы зелья не портили генетику. Да и вообще — звери куда лучше людей переваривают зелья. Они и ядра других зверей переваривают, а вот меня попытка съесть такое ядро может и убить, при всех моих сопротивлениях.

— К тому же у нас дома во дворе есть место, — быстро добавила девчонка. — Папу я уговорю. Если мы наловим духовных зверей, сможете телепортировать их в Циншуй?

И вот в этот момент я поймал себя на мысли, что, кажется, влип. С одной стороны, возня с духовными зверями — геморрой, от которого я когда-то благоразумно отказался. С другой — я, похоже, и сам получаю удовольствие от этой идеи. Да и не для этого ли я наводил бардак — чтобы найти совместное занятие, интересное для обоих?

— Ладно, — сдался я, старательно пряча улыбку. — Уговорила. Но с условием.

— С каким? — насторожилась Гуля.

— Ты — главный помощник, значит, и отвечаешь за всё наравне со мной. Если беремся — доводим дело до конца, даже если надоест или станет трудно. Договорились?

Гуля торжественно кивнула и, подумав, протянула мне мизинец.

— Договорились! Даю слово!

Я скрепил договор мизинцем, чувствуя себя полным дураком. Но, черт возьми, на душе стало тепло.

Фаэлина, заглянувшая в этот момент в мастерскую, застала странную картину: мы с Гулей, серьезные, как два заговорщика, пожимаем друг другу мизинцы над растрепанным блокнотом.

— Я даже спрашивать не буду, — покачала головой жена. — Но обед через час. Надеюсь, ваши тайные дела подождут?

— Еще как подождут! — Гуля подпрыгнула на месте. — Теть Фаэлина, мы с дядей Киттом теперь ученые! Мы будем зверей разводить!

А еще будем тренироваться. Гуля уже тренируется, уже выполняет показанные упражнения. Завтра же присоединюсь к ней и начну приводить себя в порядок. Хватит этой сонной неги, растянутой на семь лет.