Утром я проснулся от того, что за окном вовсю гомонили птицы, внизу гремели посудой — видимо, готовили завтрак для ранних посетителей.

Солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу золотистые полосы.

Я потянулся, хрустнув суставами, и осознал, что не спал так уже много лет. Причем не потому, что вдруг выспался, нет. Просто эту ночь я провел в полудреме, как некогда в прошлом засыпал в походах, в спальном мешке, постоянно ожидая атаку людей или дикого зверя.

Хотя обстановка в номере была королевской. Кровать — целое поле для сна, на котором я мог разлечься хоть вдоль, хоть поперек, раскинув руки и ноги, и все равно не достать до краев. Перина, пуховая, мягкая, обволакивала тело, как облако.

Выбираться из этого облака не хотелось — хотелось хорошо выспаться, но нужно было выступать утром, как и пообещал.

Я встал, прошел в умывальную.

Вот за что я любил эти апартаменты — так за то, что они были обустроены с размахом. Настоящее зеркало в полный рост, в тяжелой деревянной раме, покрытой затейливой резьбой. Не мутное стекло, как в дешевых гостиницах, а качественное, с амальгамой, которое не искажало отражения. Семь серебряных монет за сутки — цена, которая кусалась даже по меркам столицы. Но здесь действительно ВСЕ было включено. Не надо было доплачивать, чтобы тебе принесли горячую воду в тазике, не нужно было беспокоиться за чистоту постельного белья.

Я дошагал до раковины, повернул вентиль и плеснул в лицо холодной водой, смывая остатки плохого сна. Достал из походной сумки бритву, намылил щеки, глядя в свое отражение.

За прошедшие годы я мало изменился. Тот же разрез глаз, те же скулы, тот же твердый подбородок. Только морщин у глаз прибавилось, да еще седина на висках пробилась. Не парочка седых волосков, как я подметил в свои семнадцать, а уже широкие седые площади. Хоть не лысею, слава Ками…

Хотя, может, и не стал бы седым, если бы не заливался зельями в Заставном, если бы не доводил себя до предела. Думал, что если в системе прописано, что зелья не будут вредить, что смогу переварить их без негативных последствий, то это и в самом деле так.

Четкими, уверенными движениями я сбрил щетину, сполоснул лицо и провел рукой по гладкой коже, пытаясь ощутить спрятавшийся волос. Но вроде бы порядок. Теперь можно и завтракать.

Я спустился в зал, и минуту спустя мне принесли горячую кашу с маслом, поджаренный хлеб, ломтики сыра и вяленого мяса и большой заварник с травяным чаем— Корней знал мои привычки.

Когда я позавтракал, Корней спросил:

— Нужна повозка, господин? Может, что еще?

Я опустил на стойку монеты.

— Нужен закрытый экипаж, чистый, с хорошей лошадью. Найму до обеда, но может, придется продлить. За город поедем.

— Будет сделано, — быстро кивнул хозяин двора. — У меня есть на примете один практик: молчаливый, как рыба, и далеко ездить не боится. Через полчаса подгонит к крыльцу.

— К крыльцу не надо…

Назвав адрес, где жил Самир, я попрощался и вышел на улицу.

Утро в Циншуе было свежим. Пахло древесным дымом из печных труб и выпечкой из ближайшей булочной. Народ уже заполнял улицы — торговцы открывали лавки, носильщики таскали тюки, стражники лениво патрулировали перекрестки.

У дома Самира было тихо. Я постучал — дверь распахнулась почти сразу. На пороге стояла Гуля. И вид у нее был… боевой.

Одета девчонка была с умом, в добротную дорожную одежду: плотные штаны из грубой ткани, заправленные в невысокие сапожки, простая льняная рубаха, сверху — стеганая курточка на овечьем меху, легкая, но теплая. Волосы, вчера еще распущенные, были стянуты в тугой узел на затылке, чтобы не лезли в глаза.

— Дядь Китт! — заорала она так, что у меня заложило уши. — Я готова! А короб вон там стоит, я сама собирала!

Я перевел взгляд на короб и присвистнул.

Короб был размером с небольшой сундук: добротный, окованный железными полосами. Вместо петель и замка сундук был перетянут кожаными ремнями на застежках.

— Гуль, — осторожно начал я. — А что там?

— Всё! — выпалила она. — Ну, одежда, кое-какие книжки, любимая подушка. Гостинцы для тети Фаэлины — это уже мама собрала. Кисточки, краски, запасные сапожки, еще одежда…

— Понял, — перебил я, понимая, что перечень может затянуться. — Молодец. Хвалю за организованность.

Из дома вышла Айна, заспанная, в домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки. Видимо, мы ее разбудили.

— Китт, — она зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Самир уже убежал решать дела с поставщиками — сказал, перед отъездом надо все утрясти. Вы уж простите, что не провожает.

— Да ничего, — махнул я рукой. — Дела есть дела.

— Гуль, — Айна повернулась к дочери. — Слушайся дядю. Не балуй. И пиши нам, если что. Китт, шкатулка для писем у тебя рабочая?

— Да, сможете обмениваться письмами.

— Ма-ам, — закатила глаза Гуля. — Мы только на пару дней едем, чего сразу «пиши»?

— А если на подольше? — улыбнулась Айна, но в глазах мелькнула грустинка. Женщина обняла дочку, чмокнула в макушку, потом повернулась ко мне. — Китт, ты уж присмотри.

— Сделаем, — я легко подхватил короб, но мельком удивился его весу — килограммов сорок, не меньше. — Не переживай. Через недельку, может, чуть больше, привезу ее обратно целой, невредимой и с новыми впечатлениями.

Возница не подвел и вскоре к крыльцу подкатил добротный крытый экипаж — не роскошный, но крепкий, с кожаным верхом, защищающим от дождя и ветра. Лошадь, холеная и гнедая, встала и нетерпеливо ржанула. Возница, сухой, жилистый мужик лет пятидесяти, с лицом, изъеденным оспинами, молча кивнул и отвернулся, всем видом показывая, что разговаривать не намерен.

Идеально.

— За город. Потом посмотрим.

Я поставил короб. Гуля ловко шмыгнула в открытую дверь, я забрался следом и хлопнул по стене. Возница тронул поводья, и экипаж покатил по мостовой, мягко подпрыгивая на стыках брусчатки.

Городские ворота мы миновали без проблем — стража только лениво скользнула взглядом по экипажу и махнула рукой. За стенами потянулись пригороды, потом поля, потом редкие перелески. Дорога была оживленной — то и дело попадались крестьянские телеги, купеческие обозы, группы путников.

Гуля всю дорогу крутилась как юла, пытаясь выглянуть то в одно окно, то в другое. Когда городские стены скрылись за горизонтом, и экипаж выбрался на более-менее прямой участок тракта, я пару раз стукнул в стену.

— Останови пока!

Мужчина спорить не стал: экипаж замедлился.

— Дядь Китт, а почему мы остановились здесь? До деревни ведь еще далеко.

— Далеко, — согласился я. — Два дня езды с ночевкой в поле. Но если хочешь, можем телепортироваться. Через Тень мы можем появиться у дома уже через пару часов.

Гуля замерла. В ее глазах боролись любопытство и опаска, которую, видимо, успел ей привить отец своими красочными рассказами.

— А это не больно? — спросила она тихо.

— Ну, — я задумался, как бы объяснить попроще. — Не больно. Но непривычно. Твоему папе такой способ не нравится, но есть те, кто не видит в нем ничего плохого. Да и длится телепортация всего миг. Я бы сказал, что двое суток тряски в повозке, которые нам предстоят, это куда хуже и утомительнее. Но выбор за тобой. Хочешь — поедем. Хочешь — можем прямо сейчас прыгнуть, и уже через пару часов час будем пить чай с тетей Фаэлиной.

Гуля посмотрела в крохотное окно на едва виднеющиеся вдалеке городские стены Циншуя. Потом перевела взгляд на меня. Помялась и наконец неуверенно пробормотала:

— Ну, можно телепортироваться… наверное…

Мы вылезли.

— Дальше мы сами, — сказал я, протягивая вознице расчет сполна, плюс небольшую награду за молчаливость. Он молча принял деньги, кивнул и развернул экипаж обратно в сторону города. Мы остались вдвоем с Гулей посреди тракта, рядом с огромным коробом, набитым детским добром.

Я взялся за кожаный ремень, свободной рукой обхватил ладошку Гули — маленькую, но уже не по-детски цепкую.

— Тогда приготовься. Главное, не отпускай мою руку, хорошо?

Она кивнула, стиснув зубы. А я глубоко вздохнул, сосредоточился, и рванул реальность.

Переход через Тень давно перестал быть для меня опасным, но приятнее он от этого не стал. Даже более того — стал куда неприятнее.

Едва мы шагнули в серую, клубящуюся мглу, как по моим энергоканалам ударила боль. Те места, что когда-то были излишне повреждены в битве за Заставный — надорванные меридианы, которые я так и не смог восстановить до конца, зарубцевавшиеся шрамы в энергоузлах — словно ошпарило. Я стиснул зубы так, что они, кажется, хрустнули, и усилил хватку на руке Гули.

Наконец наполненное чернотой и болью мгновение закончилось, и мы вывалились в реальный мир.

Я выдохнул, чувствуя, как боль отступает, оставляя после себя ноющую тупую ломоту. Руки дрожали.

Еще четыре-пять прыжков.

Я аккуратно разжал ладонь. Гуля стояла рядом, бледная как полотно, но с горящими глазами.

— Это… это было… — выдохнула она.

— Страшно?

— Не-а, — она мотнула головой и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла неуверенной, но искренней. — Классно! Как будто… как будто я сразу и везде! А больно совсем не было! Дядь Китт, а почему папа так боялся?

— Потому что папа у тебя не любит то, чего не может контролировать, — ответил я, ставя короб на траву и оглядываясь. — А ты — молодец. Держишься лучше многих взрослых.

Гуля довольно заулыбалась, и краска начала возвращаться на ее щеки.

Мы стояли на берегу небольшой речки, метрах в пяти от воды. Вода была чистая, прозрачная, настолько, что на дне виднелись каждый камешек и проплывающая мимо стайка мальков. Река делала здесь плавный изгиб, огибая пологий холм, поросший молодым сосняком.

— Дядь Китт, а мы сейчас где?

— Мы сейчас часах в шести езды от Циншуя. Надо еще несколько раз телепортироваться. Только вот отдохну немного. Хочешь пройтись?

Гуля кивнула и мы двинулись вдоль берега. Девчонка вертела головой во все стороны, как сова.

— А это не опасно? Здесь водятся духовные звери?

— Были когда-то, — ответил я, поглядывая на окрестности. — Но рядом с городами их почти не осталось. Перед большой битвой у Крепости мы усиливали людей, как могли. Кто-то поднимал ступень, кто-то даже новый ранг брал. И многие воины вернулись домой куда сильнее, чем были и начали наводить порядки здесь, истребляя духовных зверей. Так что звери в этих краях либо погибли, либо ушли подальше от городов. Там, за Стеной, их до сих пор полно, а здесь… Слишком близко к людям, слишком много шума. Они не любят соседства с человеком.

Только нечистые остались. Цзянши, банши, призраки. Более того — этой брати, как мне кажется, даже больше стало.

Гуля задумалась, переваривая информацию, и тут же задала новый вопрос:

— А почему мне нельзя учить техники? Ну, культивации. Мне же уже двенадцать! Я слышала, что секта Тьмы семь лет назад набирала детей, которым как раз десять было. Им можно, а мне нельзя?

— Хороший вопрос. Дело в том, Гуль, что в детстве твоя энергетика, твои каналы, по которым течет Ци, только формируются. Они как молодые деревца — гибкие, но очень хрупкие. Если начать культивировать слишком рано, можно ненароком их повредить. Искривить, надорвать, закупорить. И тогда, даже если ты вырастешь, эти повреждения останутся с тобой навсегда. Ты никогда не сможешь стать сильным культиватором, потому что твоя энергетика будет как ржавое ведро — сколько в него ни лей, все вытечет через дыры.

Гуля слушала внимательно, нахмурив бровки.

— Но тем детям из секты Тьмы можно было? Им же было десять! Даже меньше, чем мне сейчас.

— Им было можно, потому что времена были другие, — вздохнул я. — Секте Тьмы нужны были бойцы. Люди были готовы рискнуть здоровьем детей (особенно не своих детей, а всяческих беспризорников), чтобы получить хоть каких-то практиков через несколько лет. Они брали количеством, понимаешь? Из ста таких детей, может, десять становились нормальными бойцами. У остальных энергетика не выдерживала, надламывалась, и люди не могли шагнуть дальше ранга закалки.

Гуля побледнела.

— И они… соглашались?

— А им никто не рассказывал, — жестко ответил я. — И родителей их не посвящали. Поэтому, Гуль, не смотри на других. Не думай, что если кому-то можно, то и тебе можно. У тебя есть родители, которые тебя любят, и твой дядя, который прошел через все это и знает, о чем говорит. Я понимаю, что тебе поскорее хочется повзрослеть, но твое время придет. Годам к четырнадцати-пятнадцати каналы окрепнут, и тогда можно будет начинать потихоньку, с самых простых техник, под присмотром наставника. А пока — просто будь ребенком. Играй, учись, радуйся жизни. Энергия у тебя уже есть, она накапливается в теле сама, просто от того, что ты дышишь и ешь. Этого пока достаточно.

Гуля молчала, глядя на цветущий луг. В ее глазах читалась сложная борьба. Ей хотелось быть взрослой, хотелось силы, хотелось доказать, что она уже не ребенок. Но мои слова, видимо, заставили ее задуматься.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я подожду. А ты меня научишь, когда время придет?

— Научу, — пообещал я. — Обещаю.

Кстати, можно будет обучить ее простым медитативным техникам. А может, и комплексу упражнений, чтобы Ци сама двигалась по организму, как надо. А техники — действительно лишнее.

— Готова телепортироваться снова?

Гуля секунду поколебалась, а потом решительно протянула мне ладошку.

— Давай!

Я усмехнулся. Храбрая девчонка.

— Держись крепко. И не отпускай.

Я схватил короб за ручку, сжал ее маленькую ладонь, и снова шагнул в серую мглу.

После пятого перемещения мы вывалились из Тени на границе деревни Равнинная. В этот раз боль в каналах была уже не такой острой. Я перевел дух и огляделся.

Легкий ветерок донес до меня аромат влажной земли, свежескошенной травы и чего-то цветочного, сладковатого.

Тишина и покой.

То, на что я рассчитывал, желая попасть в новый мир.

Открыв глаза, посмотрел на раскинувшуюся перед нами долину. Ближе к деревне, сразу за изгородями огородов, начинались цветочные поля. Сейчас, в разгар лета, они буйствовали всеми оттенками — алые маки, синие васильки, желтые одуванчики. Ветер гнал по этому разноцветному морю волны, переливающиеся живым светом.

Чуть дальше, на пологих склонах холмов, ровными рядами тянулись виноградники. Темно-зеленые листья, тяжелые гроздья, наливающиеся соком, — через пару месяцев здесь начнется сбор урожая, и вся деревня будет давить сок и ставить вино. А к одному «нелегальному алхимику» придет хитро ухмыляющийся староста и попросит консервантов и усилителей вкуса.

Слева от нас, метрах в ста, блестела на солнце река. Та самая, у которой мы вышли в первый раз, только рядом с деревней она была шире, спокойнее. Вода — чистая, прозрачная до самого дна, где на желтоватом песке виднелись каждый камешек и медленно скользящие тени рыб. Местные мальчишки часто купались здесь, несмотря на ворчание матерей и рассказы про живущего под корягой сома-людоеда размером с бревно.

В семи километрах отсюда, за виноградниками и пастбищами, начинались холмы, заросшие дремучими лесами, где еще водились кое-какие звери, где можно было собирать грибы и ягоды, и куда я иногда ходил, чтобы побыть в тишине, подальше от людей. Леса там темные, старые, с вековыми дубами и буками, с густым подлеском, в котором легко заблудиться, если не знать троп. Отсюда холмов не было видно — они скрывались за ближними возвышенностями.

Здесь было все. Поля, леса, река, чистый воздух и тишина, прерываемая только пением птиц да мычанием коров на дальних выпасах.

— Дядь Китт, — выдохнула Гуля, замерев рядом со мной. — Здесь будто… будто в сказке!

— Нравится? — улыбнулся я.

— Очень! — она крутанулась на месте, раскинув руки, пытаясь охватить взглядом сразу все. — Я никогда не была в таких красивых местах! Ну, то есть мы с родителями выезжали за город, но там все равно поля, дороги, люди вокруг. А здесь… здесь же никого! Только мы и природа!

— Ну, людей здесь тоже хватает, — поправил я. — Деревня вон, видишь? Но да, здесь не так тесно, как в городе. И воздух чище.

Гуля уже не слушала. Она добежала до изгороди виноградника и, убедившись, что хозяев поблизости нет, ловко сорвала тяжелую гроздь, свешивающуюся по эту сторону. Ягоды были крупные, темно-фиолетовые, почти черные, с восковым налетом.

— Можно? — спохватилась она, уже жуя.

— Теперь уже поздно спрашивать, — хмыкнул я. — Но вообще-то это виноградник дяди Хорта. Он добрый, не заругает. Только косточки не плюй на дорогу, а то примета плохая.

— А какая? — с интересом спросила Гуля, аккуратно выплевывая косточки в кулачок.

— Говорят, что если плюнуть косточкой на дорогу, то осенью без вина останешься.

— Я не верю в приметы.

— Я тоже не верю. Но верит дядя Хорт и прочие местные. Давай не будем их огорчать.

Гуля понимающе кивнула и ссыпала косточки в карман курточки.

Мы прошли через открытые ворота деревни. Стража тут если когда и была, то закончилась еще до нашего с Фаэлиной приезда. Здесь из всех угроз максимум — забредший медведь осенью, но медведя местные охотники и сами завалят, без всякой стражи.

Деревня жила своей неспешной жизнью. Где-то лаяла собака, кудахтали куры, пахло дымом из печных труб — хозяйки готовили обед. Мы свернули на главную улицу, миновали пару домов, и наконец вышли к цели.

Мой дом стоял на отшибе. Двухэтажный, добротный, из темного дерева, с черепичной крышей, на которой уже успел поселиться мох… Кстати, надо бы подняться на крышу, убрать его.

На заднем дворе дома — небольшой садик с яблонями и вишнями и цветник, в котором Фаэлина возилась каждую свободную минуту. Отдельно стоящая постройка — моя мастерская. Там я варил зелья, когда находилось настроение или деревенским что-нибудь требовалось, ставил эксперименты и бился над одной давней проблемой.

У калитки, ведущей в сад, стояла женщина в простом светлом платье. Волосы убраны под косынку, на плече — плетеная сумка. Фая обернулась на наши шаги, и ее лицо осветилось улыбкой.

— Уже вернулся?

Она шагнула навстречу, но не успела сделать и пары шагов, как в нее врезалась Гуля — будто маленькое ядро, выпущенное из катапульты.

— Тетя Фаэлина!

Фая ловко присела, подхватывая девчонку в объятия. Гуля обхватила ее за шею и повисла, болтая ногами в воздухе.

— Ох, Гуленька! — рассмеялась Фаэлина, чмокая ее в щеку. — Какими судьбами? Ты же вроде в городе должна быть?

— А мы к вам в гости! — выпалила Гуля, не выпуская ее из объятий. — Дядя Китт меня привез! Можно я у вас поживу немножко? Мама с папой на море поехали!

Фаэлина подняла на меня вопросительный взгляд поверх головы племянницы.

— Самир с Айной действительно собрались к морю, — подтвердил я, ставя наконец короб на землю и разминая затекшую руку. — Предложил Гуле погостить у нас, пока они отдыхают. Если ты не против, конечно.

— Да я только за, — Фая осторожно опустила Гулю на землю. — Без тебя дома тихо, и эта тишина уже начала действовать на нервы. Будешь мне помогать по хозяйству, маленькая помощница?

Гуля закивала. А потом забросала женщину вопросами, с чем именно ей нужно помочь.

До вечера время пролетело незаметно. После сытного обеда — наваристых щей с мясом и свежих пирожков с капустой, от которых Гуля пришла в полный восторг — мы отправились осматривать окрестности.

Сперва я показал племяннице сад, где Фаэлина выращивала розы, пытаясь вывести сорт с особенно большим бутоном. Рассказал, что каждый сорт требует особого ухода, что эти красные, плетистые, надо укрывать на зиму, а эти, мелкие, кустовые, наоборот, морозов не боятся. Гуля слушала, раскрыв рот, и задавала миллион вопросов.

Потом мы спустились к реке. Я разрешил ей разуться и побродить по теплой воде у берега, ловя ладонями проплывающих мальков. Гуля визжала от восторга, когда ей удавалось зачерпнуть воду вместе с рыбешкой, и тут же выпускала обратно.

По дороге обратно нас перехватил «дядя Хорт» — сосед, с чьего виноградника Гуля утром сорвала гроздь. Увидев нас, он расплылся в беззубой улыбке и всучил целую корзину спелых яблок.

— Для девчушки, — прогудел он, подмигивая Гуле. — Пусть кушает на здоровье. А ты, Китт, заходи как-нибудь вечером, у меня медовуха новая поспела, надо пробу снимать.

— Зайду, — пообещал я, понимая, что такому практику как я, чтобы опьянеть, нужно выпить целое море медовухи.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, объевшаяся печеных яблок Гуля сидела на крыльце, обхватив коленки руками, и смотрела, как над рекой поднимается легкий туман. Она молчала, и я не нарушал эту тишину. Только когда совсем стемнело, и на небе зажглись первые звезды, отвел ее в дом, уложил в маленькой комнатке на втором этаже, которую мы когда-то готовили для гостей.

Девчонка уснула мгновенно, едва голова коснулась подушки.

Спустился в гостиную, к камину. Присел на корточки, подкинул полешек, расшевелил угли кочергой. Фаэлина, устроившись в кресле, вязала (это у них с мамой общее, видимо), временами поглядывая на меня поверх спиц.

— Хорошая девочка, — сказала Фаэлина. — Бойкая и любопытная.

— Ага.

Какое-то время мы молчали, слушая потрескивание дров. Потом она вдруг спросила:

— Как у тебя дела? Ну, с этим…

Я вздохнул, чувствуя самое мерзкое, что только может чувствовать мужчина. Беспомощность.

— Пока по-прежнему, — нехотя ответил я, глядя на пламя. — Но кое-какие пути к решению нащупал.

Заставный. Алхимия в бутыльках, в газах, в мазях. Зелья регенерации, зелья усиления способностей, зелья адаптации, зелья, зелья, зелья… Я пил их ведрами: усиливающие, восстанавливающие, боевые, защитные. Доверился системе, не думая, что каждый эликсир, особенно сильный — легкий яд для тела. А организм понемногу привыкал к одним зельям, перестраивался из-за других. Там немного, там чуть-чуть. А по итогу моя энергетика, мои каналы, моя кровь изменены этими эликсирами. Для меня это нормально, я привык, мое тело научилось с этим жить. Но для зарождения новой жизни…

В общем, с зачатием детей у нас были проблемы. Я уже семь лет пытаюсь понять, как их исправить. Изучаю старые трактаты, советуюсь с целителями. Все говорят одно: организм практика высокого ранга меняется необратимо. Чем сильнее ты становишься, тем сложнее тебе оставить потомство (а я так еще и сотнями зелий заливался). У Гуань-ди детей нет, хотя он живет уже тысячи лет и от недостатка женского внимания страдать не должен. И он не один такой. Свен Дэй. Мастер Линь… Хотя нет, у того вроде ребенок есть. Но сколько этому ребенку, и когда он был зачат — не скажу.

Фаэлина отложила спицы, подошла. Ее пальцы зарылись в мои волосы и Фая прижала голову к своему животу.

— Я с тобой, потому что люблю тебя, — мягко сказала она. — Я верю, что все у тебя получится, и у нас будут такие же неугомонные дети. Мы справимся.

Где-то наверху тихо посапывала Гуля, за окнами ухали совы, а жизнь казалась простой и правильной.

— Разумеется, справимся, — согласился я.