Вскоре хлопнула входная дверь, и в коридоре послышались голоса — Самир и Айна вернулись из театра. Гуля тут же вылетела им навстречу с радостным визгом, и через минуту вся семья собралась в гостиной. Самир в дорогом с иголочки камзоле темно-синего бархата, который стоил, наверное, как годовая аренда добротного дома, выглядел уставшим, но довольным. Айна, в струящемся шелковом платье с вышивкой, сияла, как начищенный медный таз, и щебетала о спектакле.

— Китт, ты бы видел! — воскликнула она, присаживаясь в кресло. — Эта постановка «Плакучей ивы» просто божественна! Актеры из столицы — это небо и земля по сравнению с теми бродячими труппами, что заезжали к нам раньше.

— Ага, — хмыкнул Самир, развалившись на диване и расстегивая верхние пуговицы камзола. — Имение Куаня пустовало, так совет выкупил его и перестроил под театр. Сцена, механизмы для смены декораций — сам Гуань-ди бы позавидовал. Там даже есть небольшая формация, усиливающая голоса актеров, чтобы их было хорошо слышно на галерке.

Я хмыкнул. Формация — дорогое удовольствие, особенно такая нестандартная, как усиление звука. Видимо, Циншуй и правда разбогател за последние годы.

Еще когда я только вернулся из Заставного, город начал понемногу отстраиваться, но сейчас, судя по рассказам, он превращался в настоящую жемчужину королевства. Торговля с Вейдаде, новая зельеварная мастерская, расширение речного порта — все это лило золото в городскую казну. Ну и, конечно, без участия Самира тут не обошлось. Его хватка в делах совета, помноженная на наши с ним имя и связи, творила чудеса.

— Переманили-таки труппу из столицы? — спросил я, протягивая брату кружку с чаем. Он благодарно кивнул.

— А то! Им здесь предложили и кров, и жалование втрое больше, чем они получали в Фейляне. Да и публика здесь благодарнее, не избалованная. Сам посуди: в столице таких театров десяток, а здесь — один… и теперь он наш. Билеты раскупают за месяц!

Айна согласно закивала, поправляя выбившуюся из прически прядь:

— А какие там актеры! Особенно талантлив тот, кто играл главного героя, Ланя!

— Ладно тебе, — слегка уязвленно проворчал Самир, но в глазах плясали смешинки. — Артист, небось, пудрой пол-лица замазывает.

Айна фыркнула и легонько щелкнула мужа по носу. Мать, сидевшая в кресле у окна с неизменным вязанием, лишь покачала головой с улыбкой.

Вечер закончился веселым совместным ужином. За жареным поросенком с яблоками и пирогами с капустой, да под легкое вино потекли воспоминания. И вспоминали такое, от чего даже я, видавший виды практик, покраснел, а Гуля заливалась смехом, зажимая рот руками.

— А помнишь, Китт, — начал Самир, хитро прищурившись, — В Вейдаде, когда тебе было лет десять, ты пытался выследить того старого козла? Ну, который у нас капусту с огорода таскал?

Я закрыл лицо ладонью.

— Расскажи, пап! — тут же потребовала Гуля.

— Дядя Китт тогда хотел стать практиком, — с удовольствием продолжил Самир. — И возомнил о себе. Решил, что выследить обычного козла — плевое дело. Лег у огорода, пролежал там полночи, замерз. А когда козел пришел, он выпрыгнул из кустов и споткнулся о собственную мотыгу. Козел от неожиданности так боднул его в зад, что Китт кубарем улетел обратно в те же кусты, а животина ускакала. Мама потом полночи его лечила и успокаивала, а он все просил дать ему копье, чтобы пойти и «наказать парнокопытную тварь». Для меня это самое яркое воспоминание из детства — до сих пор, как вспоминаю, улыбаюсь.

— Дядь Китт, ты правда не смог победить козла?

— Я был юн, — буркнул я в кружку, но на губах сама собой расплылась улыбка.

Вечер был прекрасен. Мать, отложив вязание, смотрела на нас с теплотой. Айна наконец преодолела то ли внутреннюю робость, то ли неприязнь ко мне, так что болтала наравне со всеми. В такие моменты забываешь обо всем — о тварях в Диких землях… об оставленном Гуань-ди друге и о той цене, которую пришлось заплатить за победу.

И Самир, и Айна обеими руками ухватились за мое предложение свозить Гулю в гости. Стоило только маме предложить, а мне — подтвердить, что я не против, так оба прям оживились — и про запланированный отпуск к морю вспомнили, и про то, что Гуля давно уже не видела тетю Фаэлину. Самир за пару минут накидал, какие и кому ему нужно отдать распоряжения, чтобы оставить все дела на других людей.

В общем, обрадованный донельзя ребенок побежал собирать вещи в короб. Слышно было, как Гуля носится по второму этажу, громко советуясь сама с собой, какие ей вещи брать. Айна только вздыхала, прикидывая, сколько же добра дочка умудрится запихнуть в свой багаж.

Потом, когда Гулю наконец-то удалось уложить спать, а мама ушла с Айной «пошушукаться о женском», мы с Самиром остались в гостиной вдвоем. Огонь в печи весело потрескивал, за окнами шумел ночной Циншуй. Тишина была уютной, но брат, как я и ожидал, быстро перевел разговор на дела.

— Китт, нам нужно серьезно поговорить о филиалах, — начал он. В голосе брата зазвучали привычные командирские нотки.

Я тяжело вздохнул, отставляя пустую кружку. Мы это проходили уже раз сто.

— Я знаю, что ты скажешь.

— Знаешь, но ничего не делаешь! — он подался вперед, его глаза заблестели. — Я понимаю, ты… устал, ты ценишь покой. Но пойми, семь лет — это огромный срок. Люди, которых ты поставил во главе филиалов, — это все равно что слуги, оставленные без присмотра. Они привыкли, что хозяин появляется раз в неделю, проверяет бухгалтерию, смотрит, как варятся зелья и уходит. Они уже не боятся, не уважают тебя, и прямо тебе скажу — они наверняка воруют. Понемногу, но постоянно. Качество идущих из зельеварен эликсиров упало. Все еще лучше, чем было семь лет назад, при руководстве старых Крайслеров, но уже хуже, чем было лет шесть тому назад, когда ты обустроил дело.

— Я проверяю отчеты, — возразил я без особого энтузиазма. — Цифры сходятся.

— Сходятся! — Самир усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Китт, я знаю сотни способов подделки отчетов, кражи и отмывания денег. Они могут завышать закупочные цены на сырье в документах, а реальную разницу класть себе в карман. Или продавать партию эликсиров «налево», а в отчетах писать «бой». Когда ты появлялся там хотя бы два раза в неделю, чтобы они подготовиться ко второму визиту не успели? Когда разговаривал с мастерами-зельеварами, которых сам же и обучил?

Я промолчал. Я уже месяца три подряд решал вопросы через переписку с управляющими.

— То-то же, — кивнул Самир. — Слуги расслабляются. Человек, Китт, он так устроен. Ему нравится получать деньги, нравится тратить деньги. А работать он любит как можно меньше. И если хозяин не стоит у него над душой с плеткой, он неизбежно начнет искать способ получать те же деньги, но прилагая в два раза меньше усилий. А если за это еще и не наказывают, то через год он будет работать в четыре раза меньше, воруя при этом в два раза больше.

Он говорил жестко, цинично, но по сути — абсолютно прав. Я и сам это знал. Знал еще по прошлой жизни. Но тогда, семь лет назад, мне казалось, что я смогу построить систему, которая будет работать сама. Идеальный механизм, где каждый винтик заинтересован в общем результате.

Наивно…

— Я не хочу туда возвращаться. В этот круговорот денег, интриг, подхалимажа. Меня от него тошнит.

— Я знаю, — голос Самира неожиданно смягчился. — Я поэтому и не настаивал все эти годы. Но сейчас ситуация начинает выходить из-под контроля. Ты можешь просто появиться, устроить разнос. Показать, что ты еще здесь. Уволить пару самых борзых для острастки. Этого хватит на полгода, а потом повторишь снова.

Я посмотрел на него. Уставший, но все такой же деятельный и упрямый. Он любил эту возню, этот городской муравейник. А я… я, наверное, просто выгорел. Или перегорел.

Почему даже самые лучшие управляющие, связанные клятвами, заинтересованные в успехе дела (и получающие процент от этого успеха) со временем, как карета Золушки, превращаются в тыкву?

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я подумаю и выделю время, чтобы заняться филиалами. Обещаю.

Самир довольно кивнул, но в его глазах я увидел тень сомнения — поверит он моему обещанию или нет, покажет только время. Я же пообещал потому, что брат беспокоился о моих делах, хотя был не обязан. Мне было приятно.

Глядя на пляшущие за дверцей печки языки пламени, я подумал о своей тихой деревне, о Фаэлине в саду с розами, и понял, что отрывать себя от этого покоя будет неприятно. Но, видимо, придется. Самир прав — без контроля слуги расслабляются.

За окнами уже давно стемнело. Мама спустилась со второго этажа и попрощалась:

— Мне пора. Вы уж тут без меня не скучайте. Китт, присматривай за девчонкой. Она хоть и бойкая, но без присмотра ее лучше не оставлять.

— Обижаешь, мам, — неуклюже обнял я женщину. — Все будет хорошо.

После ухода мамы я тоже начал посматривать на выход — день выдался долгим, и спать хотелось неимоверно.

— Куда пойдешь? — спросил брат, заметив мои сборы.

— В гостевой дом, — ответил я, накидывая плащ.

Фаэлина просила зайти, оценить, в каком состоянии особняк: не пора ли там появиться, проверить, нужно ли провести мелкий ремонт. Но, если честно, не хотел я туда идти.

Наш особняк в центре Циншуя, который я купил на пике славы, был огромным, роскошным и… пустым. Там жила пожилая пара, муж с женой, которые следили за порядком, протирали пыль с мебели, которой никто не пользовался, и проветривали комнаты, в которых никто не спал. Заходить в этот мавзолей посреди ночи, бродить по темным залам, где каждый уголок напоминал о приемах, которые я не любил, и о людях, которые хотели от меня только одного — купить мое имя или мои зелья — было выше моих сил. Лучше уж я остановлюсь в гостевом доме. Там комната чистая, постель свежая, а за лишнюю монетку мне еще и чаю с выпечкой принесут.

Мы пожали руки на прощание, поблагодарив друг друга за хороший вечер. Я пообещал зайти завтра утром за Гулей — чем раньше выйдем, тем быстрее доберемся.

— Кстати, — спохватился я, взявшись за ручку двери. — Могу телепортацией подкинуть вас до Байшаня. Делов на пару часов, а у меня уже во всех городах печати стоят. Не хотите?

Самира от моего предложения аж передернуло. Он резко обернулся, и даже в полумраке прихожей было видно, как побелело его лицо.

— Нет уж! — выпалил он с такой поспешностью, словно я предложил ему прыгнуть в жерло вулкана. — Благодарю покорно, Китт, но нет! Я предпочту путешествовать пусть и медленно, на повозке, с остановками на постоялых дворах, с возможностью выпить кружечку эля и посмотреть на окрестности, но без ощущения, что твою душу выдернули из тела, перетащили по чуждому всему живому плану Тени, елозя ею, как половой тряпкой по закоулкам, а потом собрали для нее такое же тело в точке выхода. Нет-нет-нет. Уволь. Лучше уж на повозке.

— Ну и ладно…

Взгляд брата вдруг стал подозрительным. Он прищурился, но прежде, чем спросил, желаю ли я тянуть Гулю через Тень, я растворился в тенях и за пару секунд промчался через квартал, где уже шагнул на мостовую.

Ночью улицы Циншуя были неузнаваемы. Днем они гудели, как растревоженный улей — крики торговцев, грохот повозок, перебранки прохожих, сейчас же город словно вымер. Только редкие фонари магических ламп бросали на брусчатку круги света, да где-то вдалеке заливалась пьяная песня — видимо, гуляки никак не хотели расходиться по домам.

Я прикрылся плащом с капюшоном, надвинул его пониже, скрывая лицо в тени, и быстрым шагом направился в сторону гостевого дома.

Путешествовать по Циншую, да и по Вейдаде тоже, я предпочитал инкогнито. Старался не показывать лица без лишней надобности. За первый год моей спокойной жизни, после возвращения из Заставного, в оба города хлынули сотни ветеранов той битвы. Среди них были те, кто видел меня на стене, когда ледяная вьюга сметала тварей. Или — на помосте, при выяснении отношений с Крайслером, когда я при всех поставил его на место.

Большинство из них считали своим долгом пожать мне руку. Или — вовлечь в разговор, попытаться угостить выпивкой, рассказать свою историю. С каким-нибудь иным высокопоставленным человеком подобного бы не случилось. Члены Домов, знать, богатые купцы — они отгораживаются от простолюдинов стенами и прислугой. Но я с самого начала вел себя иначе. Я не чурался говорить с рядовыми бойцами, сидеть с ними у одного костра, есть из одного котла. И народ это ценил и помнил.

Вряд ли они до сих пор помнят меня в лицо, спустя столько лет. Но привычка таиться в городах осталась. Слишком много глаз, слишком много нежелательного внимания.

Пересекаться со старыми знакомыми из секты Тьмы мне и вовсе не хотелось. Особенно — со старыми приятелями.

Гостевой дом стоял на тихой улочке, вдали от центральных улиц. Двухэтажное каменное здание с черепичной крышей, чистое, опрятное, с неизменной вывеской, на которой красовался намалеванный лебедь. Я толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел внутрь.

В общем зале было почти пусто. Только за дальним столиком дремал какой-то напившийся путник, уронив голову на сложенные руки, да хозяин, грузный мужчина с пышными усами, протирал тряпкой стойку. Увидев меня, он оживился.

— Господин, с возвращением! Вам как обычно?

— Как обычно, Корней, — кивнул я, откидывая капюшон. — Комнату на втором этаже, с окнами во двор, если такая свободна. И чайку бы горячего с чем-нибудь свежим.

— Сделаем, — хозяин довольно улыбнулся — знал, что я плачу щедро и не торгуюсь. — Пирожки с мясом только из печи. Прикажете?

— Давай.

Я поднялся наверх, скинул плащ, умылся, стряхивая остатки дневной усталости. В дверь постучали — Корней сам принес поднос с чайником, чашкой и тарелкой румяных пирожков. Поставил, пожелал спокойной ночи и исчез.

Я сел у окна, отодвинув занавеску. Ночь за стеклом была непроглядной, только редкие огоньки в соседних домах выдавали присутствие жизни. На душе было странно — легко и грустно одновременно. Завтра я заберу Гулю, и мы отправимся домой. А через пару дней Самир с Айной уедут к морю. И снова начнется наша тихая, размеренная жизнь. Та, к которой я так стремился. Та, которая, казалось бы, должна была сделать меня счастливым.

Почему же тогда внутри, где-то глубоко, скребется этот противный голосок, шепчущий, что счастье — это не только покой?

Я откусил пирожок. Мясо сочное, тесто тонкое, сдобное. Просто и вкусно.

Хватит, Китт, нечего раскисать. Завтра будет новый день, и в нем будет Гуля, вопросы, вопросы и вопросы, и конечно — дорога к жене. А все эти мысли — пустое. Со всем справишься, главное — работать. Нет ничего невозможного для человека с системой, верно?

Я допил чай, погасил лампу и провалился в сон, едва голова коснулась подушки.