Торгуд хмуро смотрел на меня, ожидая решения. А вот я думал, что Люциун, управляющий, уже никуда не денется. Если попытается сбежать, его начнет ловить городская стража или практики секты, уж об этом я смогу договориться. А вот бумаги за время разговора могут и сгореть. Мало ли — может, управляющий уже отправил к ним человека.

Да и что я узнаю от управляющего такого, чего еще не знаю? А вот в бумагах может быть куда больше дополнительной информации.

— К управляющему мы пойдём позже. Отведи меня к документам и прикажи охране караулить управляющего, если он еще через забор не сбежал. Сначала закончим нашу проверку.

Торгуд бросил короткий взгляд в сторону административного здания и повел меня к двери в архивы.

В этом помещении я не был, наверное, уже лет шесть. Внутри витала пыль, пахло старым деревом и дешёвым воском, которым кто-то пытался натирать полы. Забавно, что сейчас эти самые полы не мешало хотя бы вымыть…

Торгуд прошёл мимо заполненных бумагами и книгами стеллажей к дальней стене и открыл низкую дверцу.

За дверью оказалась маленькая комнатка без окон. Воздух внутри был тяжёлый, душный. На двух полках вдоль стен лежали папки, отдельные журналы, свёрнутые трубкой листы.

— Вот, — сказал Торгуд. — Я сам сюда редко захожу, господин. В основном когда Люциун просит меня заполнить бумаги по сырью и по отгрузкам.

Я взял парочку журналов, которые подсветил навык анализа. Они почти не отличались от других, на обложках не было обозначений, только маленькая отметка в углу, сделанная ногтем или монетой: птица, продавленная теми же резкими линиями, что и на бирках флаконов.

Первый открытый журнал оказался журналом отгрузок. Даты, партии, количество флаконов, виды зелий, смены мастерской. Порывшись в бумагах, нашел и накладные — неофициальные, но составленные даже качественнее официальных: я видел, сколько взято флаконов, сколько списано на бой, сколько принято Люсом Кадреном. Были даже отметки о возвращении из-за треснувших пробок. Какая трогательная аккуратность…

Я листал молча, пробегая взглядом по строкам. Навык анализа собирал данные, выстраивал связи, подсвечивал цифры, даже замечал разный нажим пера, изменение почерка, повторяющиеся имена и прозвища.

Ничего нового я пока не заметил. Лучшее сырьё уходило в лучшие партии, лучшие партии уходили под бирками «Аиста». Единственное, что я не понял, так это почему часть денег возвращалась в филиал и уходила на оплату услуг перевозчиков и поставщиков. Ты уже вывел партию за пределы филиала, почему не положить их в карман? Смысл кражи именно в получении денег, разве нет?

— Значит, вот как вы тут развлекались, — произнёс я, перелистывая страницу. — Официально партия выходит мутной, с осадком и по нижней границе нормы, а неофициально та же смена в тот же день варит чистую основу, стабилизирует её правильно, получает нормальную чистоту и уводит товар через Кадрена. Когда это началось?

Топчущийся у входа Торгуд молчать не стал.

— Первые отдельные партии пошли около пяти лет назад, если считать от нынешней весны, но тогда их было мало, буквально несколько ящиков в месяц. Нам объяснили, что это особый заказ для людей, которым нужны зелья без герба Дома, потому что… ну… вроде как они не хотят светить закупки.

— А потом особые заказы внезапно выросли, потому что всем людям в городе стало стыдно покупать зелья с гербом Крайслеров?

— Потом стало хуже с продажами в городских лавках, господин Крайслер. Управляющий сказал, что пока филиал душат, нам нужно найти выход из ситуации, иначе мастера начнут уходить.

— Филиал душат? — хмыкнул я. Вот же придумали…

Отложив очередной журнал, я взял следующий.

Этот тоже начинался с прихода средств от «Аиста», расхода на дополнительное сырьё (купленное вне официальных каналов, кстати), оплату дополнительной тары, плату за молчание возчикам, «подарки» двум лавочникам — как понимаю, чтобы те выставляли «Аиста» рядом с официальными флаконами Крайслеров.

А потом в записях появилось кое-что интересное. Деньги ушли на семью мастера Литта в качестве платы какому-то лекарю за исцеление ожогов. Потом была запись об оплате комнаты на три месяца для вдовы Лейсана (кто это вообще?).

Дальше записи оказались такими же непонятными. Деньги для сына Тальмы на обучение письму и счету. Закрытие долга Стайса перед ростовщиком Гурном — выкуп расписки. Оплата повитухи и лекарки для жены бондаря Ремиса.

Я перевернул ещё страницу, потом ещё одну, абсолютно ничего не понимая, и наткнулся на подробнейшие списки сотрудников. Тут были указаны их семьи, возраст детей, состояние родителей, долги, болезни, кто кому должен, кто откуда приехал, у кого слабые лёгкие после паров, у кого жена не может работать, у кого сын попался на краже.

Я перестал листать и придвинул журнал к Торгуду.

— Что это?

— Эм… Бумаги, господин…

— Я вижу, что это бумаги. Меня интересует, почему здесь списки детей, вдов и больных работников?

Бригадир глянул на записи, сказал хмуро:

— Потому что управляющий помогал нам.

Я снова посмотрел на книгу.

Деньги из схемы «Аиста» уходили в разные карманы. Управляющий брал себе, да и Кадрен получал свою долю. Часть городских лавочников тоже кормилась с двойной торговли. Но значительная доля расходов почему-то не шла по карманам, чтобы превратиться в драгоценности, дома, подарки для любовниц и дорогие вина, что было бы вполне обычным делом, а уходила на людей филиала.

— Какой занимательный гуманизм. Человек разрушает репутацию официальной зельеварни, обманывает покупателей, крадёт сырьё, ведёт двойную бухгалтерию, но оплачивает детям сотрудников обучение письму. В чём суть, Торгуд?

— Суть в том, что иначе многие работники не выдержали бы, господин.

— То есть?

— Ну вот, к примеру, два года назад была авария в малом цеху, где готовили концентрат для эликсиров. Котёл взорвался, потому что в сырье попалась примесь, которую не заметили при проверке, и два мастера получили алхимические ожоги. Знаете ведь про ту аварию? Вот Люциун и оплатил им целителей.

Об этом я не слышал. Наверное, был занят, сидя в деревне и распивая домашнее вино.

— Оба живы?

— Один жив, но работать с котлами больше не может, потому что правая рука почти не разгибается. Его перевели на склад, где он считает тару и проверяет пробки. Второй умер через четыре месяца, но за эти четыре месяца его семья потратила бы всё, включая дом, если бы управляющий не взял на себя оплату услуг целителя. Люциун даже назначил вдове содержание.

Я нашёл соответствующие записи.

— А что с долгами? Почему их так много?

Торгуд мрачно усмехнулся.

— Долги здесь почти у всех, господин, и у меня тоже. Сначала сын взял деньги у человека, которого считал приятелем, потому что хотел открыть маленькую лавочку с инструментами для подмастерьев. Потом оказалось, что деньги взяты не у приятеля, а у ростовщика, который работает на людей из городского совета. Проценты росли быстрее, чем мы успевали платить… Когда я пошёл разбираться, мне показали расписку с моим крестиком, хотя я его не ставил, и сказали, что если я продолжу шуметь, то сын окажется в долговой кабале. Управляющий тогда вмешался, выкупил расписку.

— То есть тебе просто навязали долг? — не понял я.

— Долги пытаются навязать КАЖДОМУ здешнему работнику. Мы уже лет пять живем в ожидании подлянок, господин.

Я закрыл книгу и потёр переносицу.

— И кто навязывает?

Торгуд пожал плечами.

— Принеси-ка мне официальные отчеты.

Торгуд ушёл, а я остался в маленькой комнате один.

Тусклая лампа на стене давала мало света, но мне хватало. Я продолжал листать страницы, уже не пытаясь рассматривать происходящее как обычную воровскую схему. Создатели воровских схем вряд ли пытаются закрыть финансовые дыры со своих доходов и удержать людей.

Торгуд вернулся с целой стопкой официальных журналов, и я начал просматривать и их.

Официальная картина была такой: филиал деградировал, сырьё становилось хуже, за ним падало и качество.

Скрытая картина оказалась куда сложнее.

Пять лет назад две лавки не передали плату за зелья, сославшись на то, что поставки были дефектными. Потом произошли задержки оплаты уже у четырёх лавок. Затем поставщик стекла внезапно поднял цены вдвое. Мастерскую трижды громили по ночам: судя по тратам на восстановление, кто-то бил окна, портил бочки и сырье.

Выяснил у Торгуда, что к страже обращались, но она не решила проблему.

Следом пошли долги сотрудников. За один месяц сразу семь семей оказались связаны расписками, штрафами, подозрительными судебными претензиями и лекарскими долгами. Филиал планомерно перемалывали, душили.

Примерно тогда и появился «Аист».

Я смотрел на даты, и навык анализа рисовал две параллельные линии событий. В первой линии управляющий выводил лучшие партии, обкрадывал хозяина и портил репутацию филиала. Во второй — тот же управляющий пытался создать теневой источник денег, чтобы оплачивать сырьё, удерживать мастеров, лечить пострадавших, выкупать долги, кормить вдов и не дать филиалу развалиться.

— На вас давили, заставляя ухудшить качество?

Торгуд устало пожал плечами. Мужчина выглядел так, будто за последние полчаса постарел на десяток лет.

— Не знаю, господин. Меня ни в какие дела не посвящали. Однажды я попытался выяснить, но Люциун ответил, что чем меньше я знаю, тем дольше моя семья будет жить спокойно. Я внял, потому что после истории с распиской такие слова не выглядели пустой угрозой.

Я продолжил читать.

Дальше картина менялась. Первые записи, в которых фигурировал «Аист», были написаны нервным размашистым почерком, но путь каждой монеты был довольно точно расписан. Почти всё возвращалось в филиал или шло на нужды людей. Но уже через год суммы стали более «круглыми», а деньги потекли в карман управляющего. В журналах еще через два года почерк стал четким и уверенным, объяснений было куда меньше, списания обставлялись грубее и небрежнее. Управляющий всё ещё помогал людям, но всё чаще брал больше для себя. Если в первый год существования «Аиста» он мог предоставить мне записи и объяснить ситуацию, то сейчас, похоже, решил, что Китт Бронсон всё равно не вернётся, и филиал принадлежит ему, Люциуну.

— Узнай, не сбежал ли управляющий, — сказал я, закрывая последний журнал.

Торгуд кивнул и вышел.

Я аккуратно сложил бумаги в две стопки: официальные отдельно от неофициальных. Потом подумал и отобрал несколько листов, которые лучше всего показывали путь управляющего от вынужденной меры до почти открытого присвоения.

Бригадир вернулся быстро.

— Он в кабинете, господин. Уже поздно, но он ещё там. Секретаря разве что отпустили, но вы и не приказывали его задерживать.

Я поднялся, взял стопку бумаг и направился к выходу.

Кабинет управляющего находился на втором этаже административного здания. Когда-то я сам выбирал для него мебель: широкий стол, удобные шкафы, отдельная стойка для раритетных книг, шкаф для документов со стеклянными дверцами и два удобных кресла для посетителей. Все-таки делал под себя, прежде чем нашел талантливого управляющего и уехал в деревню.

У двери я остановился и посмотрел на Торгуда.

— Подожди снаружи.

— Хорошо, господин.

Я вошёл без стука.

Управляющий сидел за столом. Тощий мужчина с аккуратной бородой, прямой спиной и усталым желтым лицом. Звали его Люциун Сулл. Семь лет назад его кандидатура казалась мне лучшим выбором: грамотный, спокойный, не трусливый, в прошлом — подпольный зельевар, знающий нашу кухню. Сейчас он выглядел блеклым отражением себя самого. Ополовиненная бутылка крепкой настойки и стеклянный стакан на столе не добавляли Люциуну баллов.

Он поднял глаза, кивнул. Ни напускного раболепия, ни улыбки, лишь усталость.

— Господин Китт Крайслер.

— Люциун.

Я подошёл к столу, положил листы рядом с бутылкой и сел в кресло напротив управляющего.

Люциун даже не взглянул на бумаги.

— Я не стану отпираться, — сказал он после короткой паузы. Язык его слегка заплетался. — Сперва думал сбежать, но потом решил — а зачем? Прятаться, бояться за свою жизнь… Я устал бояться, господин Крайслер. Отпираться тоже не стану — полагаю, вы нашли достаточно, чтобы любые попытки выгородить себя стали смешными.

— Значит, момент с доказательством махинаций можно пропустить, — кивнул я. — Хорошо, это изрядно сэкономит нам время.

— Можем пропустить… — отзеркалил Люциун мой кивок и пьяно ухмыльнулся. — Но тогда уж я хотел бы начать с другого. Мне сказали, что пришёл хозяин филиала, вот только имеете ли вы право зваться хозяином, господин Крайслер?

Я чуть приподнял бровь. А мужчина продолжал:

— За последние годы у меня было достаточно времени, чтобы решить, что именно я скажу вам, если вы всё-таки когда-нибудь появитесь здесь не только для того, чтобы забрать свои деньги. Вы построили филиал, обучили людей, дали рецепты, вложили имя и деньги, и вы молодец! А потом вы ушли на годы, господин. Отчёты даже не смотрели, распоряжения отдавали редко и только письмами. А здесь каждый день были проблемы! Долги, проблемные поставщики, больные дети, покалеченные мастера, семьи, которым нечем платить за жильё. Люди хотели работать и зарабатывать, а не гнить в тени легенды, которая появляется раз в несколько месяцев, чтобы, не слушая о проблемах, забрать причитающиеся монеты и снова исчезнуть. Они смотрели не на герб вашего Дома, а на меня, потому что именно я разбирался с их долгами! Я искал лекарей, я выбивал оплату! Я договаривался с поставщиками, исправлял последствия ночных погромов, находил, чем заплатить за переработки, хоронил мастеров и объяснял вдовам, почему их мужья не зря отдали здоровье этой зельеварне! Филиал спасал не так называемый «хозяин», а человек, который каждый. День. Сидел. Здесь, — тыкал он пальцем в столешницу, сопровождая каждое слово.

Я пожал плечами.

— Ты прав. Оказывается, нельзя вернуться сюда раз в полгода, хлопнуть кулаком по столу и ждать порядка. Но это не делает твои решения правильными. Спасение дела не давало тебе права портить качество, обманывать покупателей и выращивать чужую торговую метку на моих рецептах, моих мастерах, моём сырье и моей репутации. Ты мог писать мне…

— Я писал! — почти закричал практик. — Писал!

— Ты мог писать Самиру. Мог прислать мастера с ожогами прямо ко мне, если обычные письма не действовали. Мог поднять шум, чтобы я не смог отмахнуться. Вместо этого ты решил, что справишься сам. И как, получилось?

Впервые за разговор в его глазах появилось что-то, кроме усталости и веры в свою правоту. Но лишь на пару секунд, после чего Люциун отмахнулся:

— Плевать. Выносите свой приговор. Я готов.

Приговор?

Можно было вызвать стражу и отдать ей Люциуна. Можно было отдать его под суд, казнить его на городской площади в назидание тем, кто решит, будто можно воровать у Китта Крайслера. Самый легкий путь, который ни к чему хорошему не приведет.

— Торгуд! — позвал я, не оборачиваясь.

Дверь приоткрылась.

— Да, господин?

— Ты свободен. Иди домой, выспись.

Бригадир помедлил, но потом кивнул и закрыл дверь.

Люциун смотрел на меня с явным непониманием.

— Убери пойло, достань побольше чистых листов и пару алхимических карандашей.

— Листов? — тупо переспросил управляющий.

— Думал, я тебя на месте казню? А хотя знаешь, я мог бы. Но пока я перебирал бумаги, убедился, что думать ты умеешь. Мне сейчас не красивая расправа нужна, а помощь информированного человека, чтобы разобраться в проблеме.

Люциун медленно поднялся, подошёл к шкафу и достал пачку чистых листов. Потом открыл верхний ящик стола, вынул два тёмных карандаша в металлической оправе и положил их на бумаги.

— Давай для начала вспомним всё, что ты не включал в отчеты. Кто задерживал оплату, какие именно лавки? Какие поставщики внезапно меняли условия? Я надеюсь, это был не Самир. Кто приходил угрожать, кто ломал мастерскую? Какие чиновники, практики, ростовщики, лавочники, люди Домов и прочие высокопоставленные граждане, по твоему мнению, участвовали в том, чтобы филиал медленно хирел? Вспоминай все козни, угрозы и условия, все проблемы и, желательно, имена стоящих за этими угрозами власть имущих лиц.

Люциун взял карандаш, опустил взгляд на бумагу.

— Даже не знаю, с чего начать…

— Начни с проблем пятилетней давности, самых первых.

Люциун снова посмотрел на меня, будто ожидал, что я рассмеюсь и скажу, что пошутил и его казнят за махинации утром следующего дня.

А потом карандаш все-таки коснулся листа.