Фаэлина проснулась раньше меня, а я даже не услышал. Когда я спустился на кухню, она уже сидела за столом, нарезала хлеб.

Гуля, к счастью, ещё спала. После вчерашнего девчонку наконец-то сморило так, что даже Гари, шумно сопящий в коридоре, не разбудил хозяйку.

— В филиал? — спросила Фая, не поднимая глаз.

— Ага. Самир был прав насчёт филиала, а я слишком долго верил отчетам. Надо посмотреть на все своими глазами, поговорить с мастерами.

Фаэлина медленно кивнула.

— Только без геройства, пожалуйста. И не встревай в драки, ладно?

— Без геройства, — согласился я.

Сам я был уверен, что и без драк обойдется. Одно дело — проблемы в деревне, но Циншуй — совершенно другая величина, особенно в последние годы. Думаю, что если устроить драку с применением техник, то сразу примчатся практики из секты. Да и вообще, если обнаружится что-то слишком уж плохое, мне, скорее всего, золото попытаются сунуть, чем напасть. Не дураки же они?

А вообще, если окажется, что управляющие просто воруют и ленятся, это будет куда приятнее древних формаций, богов и прочей дряни, которая существует в этом мире.

Фаэлина вздохнула, подошла и поправила на мне ворот рубахи, хотя там и так всё было в порядке. Жест вышел домашним, почти будничным, но пальцы у неё на миг задержались у моей шеи.

— Когда вернешься?

— Если получится все быстро разрулить, вернусь засветло. Гулю в город не пускай, ладно? Пусть возится со зверями.

Через полчаса я вышел из дома, неспешно прошёл несколько кварталов, машинально проверил, не следит ли за мной кто, и только потом обрадовался — просыпаются старые привычки-то!

Чем дальше заходил в город, тем больше шума было вокруг.

После Равнинной Циншуй казался чрезмерно большим. Вроде и ходил на днях по улочкам, но все не привыкну. Слишком много людей, слишком много голосов, запахов, случайных взглядов. Перестукивая колесами по брусчатке, катится телега, выкрикивает что-то зычно торговец, звенит молоточком сапожник, скрипят, покачиваясь, вывески. Деревня напоминала ручей, медленно огибающий камни; город же катился полноводной рекой после дождя, таща в себе щепки, грязь.

Циншуй изменился. Семь лет назад он уже поднимался после войны, богател, отстраивался, обрастал новыми мастерскими и лавками, а сейчас и вовсе заматерел. В нём чувствовалась не только сытая уверенность и особая наглость. Циншуй понял, что он больше не провинциальная дыра на окраине королевства. Каменные фасады стали выше. Вывески — ярче. На улицах прибавилось стражи, причём не пузатых мужиков с алебардами, которые годятся разве что пьяных разгонять, а крепких практиков секты в темных одеждах. Впрочем, и обычной стражи тоже хватало, но вальяжными и ленивыми не выглядели и они.

У ворот лавок стояли охранники: аж второго ранга! Над входами в богатые дома светились простые, но аккуратно встроенные сигнальные печати.

Как только Мэй Лань построила печать, Ци в городе стало больше и сюда хлынули люди, потекли монеты. Да, заматерел Циншуй…

Я вышел из переулка, влился в поток прохожих и отметил то, что не бросилось мне в глаза при прошлом выходе — закономерное следствие работы формаций. Трое из четырёх встреченных горожан были на ранге закалки. Кто-то едва-едва ступил на путь возвышения и похвастаться мог тонкой ниточкой энергии в каналах, кто-то уже уверенно обращался с Ци, а энергия давала ему здоровья: вон, какие крепкие мышцы у здоровяка. Каждый пятый, если прикинуть на глаз, уже добрался до второго ранга, пусть и чаще всего до начальной ступени.

Даже старики выглядели иначе! Не молодыми, нет, сказок не бывает, а омолаживающее зелье все-таки не для всех, а для самых ценных специалистов, но вот этот сутулый дед с полной корзиной репы шёл бодро, не шаркал ногами и не хватался за поясницу на каждом шагу; пожилая торговка лепёшками так ловко ворочала тяжёлую жаровню, что лет семь назад вокруг неё обязательно собралась бы толпа, восхищающаяся силой женщины.

В прошлом я думал, что доступная Ци поменяет общество именно так. Не превратит всех в великих мастеров, не сделает бедняков богачами, не отменит жадность, дурость, зависть и лень, но понемногу выправит качество жизни. И оказался прав. Теперь люди меньше болеют, дольше остаются работоспособными. Ремесленник с крепкими руками сделает за рабочий день больше товара и его качество будет лучше, следовательно — получит больше денег. Крестьянка, способная день провести в поле и вечером не умирать без сил, будет счастливее. Может, еще детей заведет, потому что детородный возраст тоже возрос. Старик, который раньше только и мог, что сидеть на лавке и кашлять в кулак, дольше остается при ясной памяти, ещё может учить внуков уму-разуму, и, если понадобится, огреет вора палкой так, что тот запомнит. Правда, и воры теперь занимаются саморазвитием, но тут поделать ничего нельзя.

В общем, неплохой результат, — резюмировал я. — Все-таки стоила того моя инициатива!

Не знаю, как сейчас дела в Фейляне, но, когда я был там лет семь назад, поток Ци в столице не казался мне чем-то недосягаемым. Мощнее, конечно, плотнее, чище в районах богатых Домов и сект, но не на порядок. Теперь же у меня появилось подозрение, что Циншуй если и не догнал отдельные столичные кварталы, то на пути к тому.

Впрочем, сомневаюсь, что нам дадут обогнать столицу. Фейлянь не может позволить себе уступить какому-то городку с окраины королевства. Это во-первых. А во-вторых, Мэй Лань никогда не была человеком, который стремится возвеличить именно Циншуй. Ей интересны печати, формации, решения, возможности, сама задача — взять невозможное, разобрать на составные части, улучшить, упростить, закрепить и заставить работать так, чтобы даже у старых мастеров дёргался глаз.

За эти семь лет с ней уже наверняка связались. А может, в столице такая же формация давно стоит, только я об этом не знаю, потому что последние годы с большим удовольствием обсуждал с Хортом качество винограда, чем переписывался со старыми знакомыми. Хотя и переписывался тоже, да.

Мэй Лань выжала из полученной системы всё. Хотя и ей не дали навыка, связанного с печатями, и специализацию она получила иную, но сумела приспособить и навык лингвиста, и специализацию банального Счетовода под печати.

Если система показывала закономерность — Мэй проверяла её на практике. Если выдавала расчёт — искала место, где этот расчет даст сбой.

До того как Мэй Лань получила систему, считалось, что печать должна быть неподвижной, но именно Мэй Лань научилась создавать контуры с плавающими узлами, которые перестраивались под изменение потоков Ци. Когда все говорили, что две несовместимые структуры нельзя удерживать в одном контуре без постоянного контроля, она придумала систему взаимного гашения и заставила их работать вместе. А ещё был тот случай в секте Тьмы, когда она ради эксперимента заставила защитную печать самостоятельно перераспределять нагрузку между накопителями. Ее коллеги тогда чуть не поседели, потому что половина расчётов утверждала, что всё должно взорваться.

А все началось с той самой формации насыщения Ци семь лет назад. Даже не зная деталей, я представлял масштаб задачи. Нужно было просчитать потоки, избежать застойных зон, не превратить подвалы в карманы, где будет скапливаться и застаиваться энергия, не высушить окрестности, не спровоцировать рост нечисти, не поссорить новую сеть с уже существующими защитными контурами, храмовыми печатями и энергосистемами в богатых домах. Нужно было сделать систему устойчивой к ошибкам, понятной для обслуживания и достаточно надёжной.

И она это сделала.

Надо будет наведаться в секту, навестить наставницу, поговорить, спросить о столичных заказах и попробовать узнать о том, кто в принципе мог поставить под деревней ту дрянь.

А потом я сам себя одёрнул. Надо ли? Вроде как в секте до сих пор находятся Жулай и Апелий, которые даже спустя семь лет, наверное, всё ещё уверены, что я украл дракона. Там старые ученики, мастера, люди, которым я когда-то улыбался, с которыми пил, тренировался, ходил в Лес Туманов, а потом оставил их с обидой, недосказанностью и собственными версиями произошедшего. Тот же мастер Линь…

— Я что, боюсь, что ли? — пробормотал я, удивившись собственным мыслям.

Там Мэй Лань! Гениальный мастер печатей! Человек, который может знать ответы или хотя бы подсказать, где копать. Всё остальное побоку. Жулай, Апелий, Линь, старые обиды — всё это неважно, если есть возможность разобраться, кто поставил на меня ловушку.

Из благостных размышлений меня вывела чужая рука, по-хозяйски нырнувшая в кошель.

Я перехватил кисть на автомате. Пальцы сами сомкнулись на тонком запястье, и в тот же миг рядом с этой кистью дрогнула знакомая, пусть и корявая техника телепортации. Не полноценный переход, скорее маленькая печать с коротким выбросом Ци, рассчитанная на то, чтобы перебросить предмет на несколько шагов через приграничный слой Тьмы. Сунул руку в кошель, активировал печать, в руке пусто, доказательств нет, а если схватят — можно изобразить испуг и сколько угодно выворачивать карманы, говоря, что не крал ничего.

Я выбросом своей Ци развалил печать карманника до того, как она успела сформироваться, повернул кисть в нужную сторону и надавил до «характерного щелчка», как говорилось в инструкциях моего прошлого мира (правда, в тех инструкциях говорилось совсем не о переломах).

Силы пришлось приложить чуть больше, чем для обычного человека, потому что воришка, несмотря на мелкий рост, был уже закалён.

Карманник подавился беззвучным воплем. Только теперь я разглядел его как следует. Лет шестнадцать, может, семнадцать, худой, жилистый, с грязноватыми светлыми волосами, острыми скулами. Одет он был не как нищий — куртка старая, но добротная, сапоги крепкие, не единожды залатанные, на поясе дешёвый нож. Практик начальных стадий закалки.

— Посягнул на чужое — будь готов, что заберут твоё, — спокойно сказал я, удерживая его за локоть так, чтобы он не смог вывернуться. — Имя наставника, который научил тебя этой технике.

Вот тут он побледнел по-настоящему. До этого ему было больно и страшновато, как любому воришке, которого поймали за руку, сейчас же страх стал другим. Более качественным, так сказать.

— Давай, не стесняйся, — подбодрил я, но парень лишь дёрнулся, пытаясь вырвать локоть. Я усилил хватку. Тогда подросток зашипел сквозь зубы, ударил свободной рукой мне в запястье, потом попытался поднырнуть под собственную руку, провернуть плечо, уйти вниз и рвануть прочь. Движение было хорошее, техничное, но я не сдвинулся.

Тогда он попробовал активировать технику уже не на монетах, а на себе. Короткий рывок через Тьму, шагов на пять, не больше. Я развеял и её: ударил волной своей Ци, заставил неоформившийся контур схлопнуться. Парень дёрнулся, будто его окатили кипятком, и наконец застонал сквозь сжатые зубы.

Люди вокруг начали останавливаться и обращать внимание.

— Не дашь ответ — сломаю палец, — сказал я тем же ровным голосом, каким когда-то объяснял ученикам, почему нельзя смешивать два нестабильных раствора в одной колбе без защитного экрана. — И имей в виду, ложь я тоже чую. Десять. Девять…

Он сглотнул.

— Пошёл ты…

Я чуть повернул руку.

— Восемь. Семь.

— Я не…

— Шесть.

— Ты не понимаешь, если я скажу, мне…

— Пять.

Он зажмурился.

— М-мастер Лю.

Судя по информации, которую показывала моя способность, не соврал.

Я отпустил локоть. Парень отшатнулся, прижимая сломанную кисть к груди, посмотрел на меня с ненавистью, болью и каким-то совсем уж детским возмущением. Через секунду вокруг него дрогнула Тьма. Мальчишка телепортировался: коряво, с явным следом, который любой приличный практик Тьмы с подходящим навыком смог бы отслеживать ещё минут пять, если бы захотел. Я не захотел. Но мастера Лю надо бы навестить. Не знаю такого, но очень охота познакомиться.

Укола совести я не ощутил. Сломанная кисть — куда гуманнее тех мест, куда отправляют пойманных на горячем практиков отрабатывать свои преступления. Циншуй развивался, да… И судебная система развивалась вместе с ним. Когда в городе стало больше практиков, обычные наказания перестали работать как прежде. Штраф для уличной шпаны — пустой звук, тюрьма для человека с Ци в каналах — дорогое удовольствие, а казнить каждого мелкого вора никто не станет, потому что город не мясорубка. Поэтому появились исправительные рудники, контракты на тяжёлые работы и прочие полезные изобретения цивилизации, после которых человек либо возвращался с пониманием, что чужое брать не стоит. Либо не возвращался вовсе.

Это маленькое событие привело меня в чувство, напомнило, что нахожусь я не в своей деревне, и двоих крепких парней, переглянувшихся после промашки карманника и почти сразу нырнувших в щель между палатками, я приметил.

Сперва я решил, что хотят подкараулить и «проучить» за своего, но нет, поспешили прочь.

Вот он, город. Место, где человек человеку — волк. Это даже бодрит.

До рынка я прошел, уже не витая в облаках.

Раньше это место было позором Циншуя. Кривые ряды, гнилые навесы, лужи, запах тухлой рыбы, телеги, стоящие где попало, драки за лучшие места. Самир, надо отдать ему должное, «красоту» этого места не оценил. Он выкупил торговые площади, снес прежнее непотребство к Ками, поставил одинаковые торговые палатки с нормальными крышами, канавами. Теперь деньги за арендованные площади текли брату в карман, но и рынок выглядел куда приятнее: ряды стояли ровно, навесы были выкрашены в спокойные цвета. В проходах хватало места для двух разъезжающихся телег. У каждого сектора — табличка: мясо, рыба, ткани, травы, инструменты, готовая еда, мелкие артефакты. Между палатками ходил рыночный смотритель, тоже человек Самира.

Я прошел сквозь рынок и двинулся дальше, к кварталу, где стоял городской филиал Крайслеров.