Для того чтобы перевезти весь наш скарб, нужно было запрягать не одну повозку и даже не две, а устраивать полноценный караван. За годы тихой семейной жизни вещей накопилось изрядно. В доме были сундуки с зимней одеждой, сундуки с летней одеждой, сундуки с чем-то непонятным, что давно нужно было выбросить, Фаэлина называла эти вещи «пусть остаются на всякий случай». Были коробки с подарочной расписной посудой, которую доставали дважды в год, ткани для будущих занавесок и одежды, старые инструменты, новые инструменты, пока еще не старые инструменты. Были книги, записи, мои старые конспекты, её садовые тетради, ящики с семенами и банками, глиняные горшки, корзины, флаконы, свечи, медные тазы, запасные котлы, мешки с песком для алхимических фильтров, банки с сушёными ягодами, три одинаковых набора чайных чашек и один совершенно уродливый кувшин, который кто-то из соседей подарил нам на праздник урожая и который мы до сих пор почему-то не выбросили.

И, конечно, вещи из детской комнаты.

Я остановился в дверях буквально на пару секунд. Доски на стенах уже три года как выкрашены в мягкий тёплый цвет, который Фаэлина выбирала целую неделю, прикладывая к стене дощечки с пробами, отходя к окну, щурясь, снова подходя и спрашивая моё мнение, будто моё мнение в таком вопросе имело хоть какой-то вес. У стены стояла колыбелька, аккуратная, с выгнутыми полозьями и резными бортиками, которую я сделал сам. Вышло не так уж плохо. Фаэлина потом ещё покрыла дерево защитным составом, повесила над колыбелью тонкую ткань от насекомых, положила внутрь мягкий матрасик…

Я сжал зубы и заставил себя отвернуться.

План максимум, разумеется, никто выполнять не собирался. Основную часть вещей должны были перевезти в особняк за следующую неделю, причём часть, скорее всего, останется в деревне до тех пор, пока мы не решим, что они нам нужны. Сейчас же нужен был минимум, достаточно малый, чтобы уместиться на одной крепкой повозке.

Два сундука с вещами Фаэлины.

Три сундука моих, хотя из этих трёх сундуков одежда занимала только половину первого. Остальные два с половиной сундука содержали алхимическое оборудование: компактные печи, складные держатели, наборы реторт, малые перегонные кубы, серебряные и медные трубки и прочее, прочее.

Отдельной строкой шли алхимические припасы и клетки с духовными зверями. Зверинец как-то незаметно превратился в полноценное хозяйство, требующее кормёжки, защиты, учёта, отдельных настоев и постоянного присмотра. Бросать это дело на половине пути я не собирался, потому что, если уж я взялся за работу, то надо хотя бы довести её до приличного промежуточного результата. Сам заниматься зверями в ближайшие недели я тоже не собирался, зато Гуля горела этим делом так, будто всю жизнь только и ждала, когда ей дадут клетки, кормовые смеси и пару духовных зверьков.

В итоге я собирал нужные припасы, зелья, кормовые смеси и вместе с девчонкой телепортировался к клеткам, где Гуля с серьёзностью опытного управляющего проверяла замки, подстилки и состояние каждого зверя. Она относилась к этому делу куда серьёзнее, чем большинство известных мне людей относилось к любому из своих маленьких хобби (включая тех, кто был готов испортить ученику жизнь за криво переписанную строку трактата). И я не хотел ей мешать. Если у ребёнка есть редкий интерес, который не сводится к краже пирожков, подслушиванию взрослых разговоров и попыткам засунуть палец в работающую печать, его надо поддерживать.

Так вот. При сборе припасов выяснилась одна интересная деталь. Маленький, мать его, нюанс.

Последней таблички императора Апелиуса, припасенной для собственного ребенка, не было на месте.

Я прекрасно помнил, что она лежала в мастерской, в отдельной коробке, которую я убрал в столешницу. Тайник, прямо скажем, был так себе. Крайслер, вон, прятал важное в стене так, что я, имея сферу внимания, всё равно не сразу понял, куда смотреть. Моя коробка в столешнице по сравнению с этим была чем-то вроде записки «уважаемый вор, вам лучше начать отсюда», но я не рассчитывал, что у меня в доме вообще кто-то решит что-то красть. Плохих воров должен был отпугнуть мой статус практика, а от хороших воров не спас бы и качественный тайник.

Я замер над открытой столешницей, несколько секунд смотрел в пустое место и чувствовал, как внутри поднимается злость.

— Так… — пробормотал я, чувствуя себя так глупо, как только может человек, заметивший кражу спустя пару-тройку суток. — Однако…

Я бы даже затылок почесал, если бы это чем-то помогло, но непрямой массаж мозга редко приносит пользу. К счастью, в моём распоряжении оставались инструменты чуть серьёзнее.

Сфера внимания, при достаточной концентрации, позволяла ощутить даже мельчайшие следы: неровность пыли, жирный отпечаток пальца на крышке, тончайшую царапину от ногтя, слабый след травяного состава на дереве, крошечную разницу между тем местом, куда человек положил ладонь, и тем, которого он не касался. В обычные дни я не пользовался этим. Когда я входил в мастерскую, обычно пробегался вниманием по особенно ценным экземплярам своей алхимической коллекции и на этом заканчивал.

И именно поэтому я знал, что табличка пропала недавно. Пару раз в неделю я проверял коллекцию, пусть и поверхностно, и последняя такая проверка не показала ничего подозрительного. Табличка была на месте.

Я закрыл глаза, расширил сферу внимания, потом сузил её до коробки, столешницы, внутренней полости и края тайника. Нашёл тридцать семь отпечатков. Тридцать два из них были моими.

Я начал сравнивать чужие отпечатки с теми следами, что оставались на предметах в лаборатории: на банках, ручках, дверце шкафа, краю стола, флаконах, коробах. Я очень старался не думать, что табличку могла взять Фаэлина, но мысли упрямо возвращались к этому. Практик с достаточным уровнем лицедейства, ментальных практик и травничества вполне мог бы заставить древнюю формацию работать на себя, особенно если получил доступ к одному из ключей, заранее знал мои привычки и достаточно долго находился рядом, чтобы не вызывать подозрений. Это была некрасивая, неудобная мысль, но она упрямо лезла обратно каждый раз, когда я пытался её оттолкнуть.

Фаэлина знала дом. Фаэлина могла входить в мастерскую. Фаэлина слишком хорошо понимала мои распорядки, мои слабости. И Фаэлина, если забыть всё остальное, была достаточно умна, чтобы при желании обвести вокруг пальца очень многих.

Я стоял над столом, сравнивал следы, методично отсеивал невозможное, проверял снова, заставлял себя не ускоряться, не перескакивать через выводы и не превращать страх в обвинение. К тому же формация работала давно, а табличка пропала совершенно недавно.

А потом я понял, кому принадлежат следы и пару минут стоял в мастерской у наполовину заполненного сундука, раскачивался с носочка на пятку.

— Самир меня убьёт, — пробормотал я.

Отпечатки принадлежали не Фаэлине, а Гуле.

Ну как⁈ Как так, блин⁈

Я закрыл глаза и медленно вдохнул через нос, хотя хотелось орать на всю деревню. Но нужно было хотя бы внешне оставаться тем самым благожелательным дядей. Очень сложная задача, потому что к и так не слишком желаемому переезду неожиданно добавилась сцена с древним артефактом и маленькой девочкой, случайно вставшей на путь к власти над живыми существами.

Гуля, ну как, блин, так⁈

Девочка с уникальным даром, к которой тянутся животные. Барсук, хищник, который в природе охотится наравне с койотами, а иногда и в компании с ними, сам подошёл к ней и едва ли не сразу начал лизать ладони. Чудо невероятное, потрясающий талант, редкая связь с духовными зверями, прямо подарок мира бедной девочке, которая наконец-то нашла своё призвание! А секрет секрета (да простит меня кто-нибудь за тавтологию), на самом деле прост. Нужно собрать в одном месте табличку императора Апелиуса, древний артефакт, предлагающий бонусы, извращающие человека властью, одного невероятно невнимательного дядю и стрекозу с шилом в попе, заинтересованную в выведении новых пород духовных зверей.

Вуаля! Повелитель животных готов!

Я ещё раз проверил отпечатки. Следы на крышке коробки совпадали со следами на маленькой деревянной мерке, которую Гуля использовала для кормовой смеси. Совпадали со следами на ручке шкафа, куда она лазила за сушёными ягодами и с отпечатками на глиняной плошке, которую племянница вчера держала обеими руками.

Я открыл глаза. Злость никуда не делась, но теперь к ней примешалась злость на себя, разочарование в племяннице и забота о ней же.

Племянница не могла понимать, что она взяла. Табличка Апелиуса была не той вещью, которую достаточно схватить, чтобы тут же вырасти в маленького тирана. Она не заставляла человека делать что-то против воли, не вцеплялась в разум грубой хваткой, не шептала «иди и покоряй мир». Она лишь предлагала возможности. Подталкивала к развитию и усиливала то, что уже было внутри. Возможно, внутри девочки дремало желание быть нужной, сильной, особенной. Кто знает, какой «бонус» даст такой девочке табличка, чем именно искусит?

Я отложил флакон, закрыл сундук и вышел из мастерской.

Племянница как раз играла с барсуком, пытаясь обучить его, чтобы он приносил ей палку. И я уверен, что у нее это точно получится…

Гуля улыбалась тёплой, трогательной детской улыбкой. Потом она посмотрела на меня и улыбка начала медленно таять. Румянец тоже ушёл, быстро и заметно, от щёк к вискам, и передо мной вдруг оказалась не маленькая хозяйка зверинца, а ребёнок, который уже понял, что его сейчас будут совсем не хвалить.

— Нам надо поговорить.

Гуля испуганно кивнула.

— Давай-ка отойдем подальше во дворик, чтобы не мешать тёте Фаэлине собирать вещи.

Гуля снова кивнула.

Мы прошли по дорожкам садика за клумбы с розами.

Я остановился возле скамьи под вишней, но не сел сам и не предложил сесть ей. Гуля стояла, судорожно сцепив пальцы.

— Давай побеседуем о поступках и их последствиях. Сегодня, когда я собирал вещи в мастерской, я не нашёл один артефакт. Это была ценная вещь, на которую у меня были свои планы, и лежала она не на открытой полке, не в общем ящике и не среди мусора. Я положил ее в шкатулку, специально убрал, чтобы ее не трогали.

Девочка не перебивала, не оправдывалась, она просто смотрела в землю. А по щекам одна за другой катились слёзы. Ну ё-моё…

Жалеть ее не стал, не стал сюсюкать и говорить «ну чего мы плачем?». Жалость в таких разговорах — вещь опасная. Стоит взрослому слишком рано дрогнуть, ребёнок запомнит, что слёзы сокращают путь от вины к прощению.

— Я ужасно разочарован твоим поступком. Ты взяла чужую вещь из чужого тайника, хотя знала, что эта вещь не предназначена для тебя. Мне очень важно услышать, как ты сама оцениваешь этот поступок. Это поступок взрослого человека, который понимает границы, ответственность и цену своих действий?

Она сжала пальцы так, что костяшки побелели.

— Нет, — сказала она едва слышно.

— Почему?

Гуля несколько раз вдохнула, будто пыталась протолкнуть слова через горло, а потом всё-таки сказала:

— Потому что я… я взяла без спроса. И потому что знала, что нельзя брать чужое без спроса…

Ну вот. Не дура же.

— Почему взяла? Почему вообще ты полезла в стол?

— Я знала, что это табличка, — сказала Гуля. — Ты говорил о ней с тётей Фаэлиной, и как-то с папой… Я не всё слышала, честно, только немного, но поняла, что она… императорская. И она связана с тем, что человек становится сильнее.

Гуля, ну как, блин, так⁈

Захотелось заорать. Но я же благожелательный дядя… Дышим. Не пугаем ребёнка. Тем более, что табличка — как брудершафт. Обратно не отрыгнуть.

— Продолжай, — сказал я.

— Я хотела только посмотреть! Правда! Я не хотела её присваивать, дядя Китт. Я взяла её в руки, и она сначала стала тёплой, а потом… — она зажмурилась, и новые слёзы выкатились из-под ресниц, — потом… ну… рассыпалась в пыль. Я испугалась и не знала, что делать.

А теперь в её статусе может оказаться всё что угодно, от безобидного навыка понимания зверей до какого-нибудь права «повелевать более слабыми существами», за которое Самир попытается избить меня бухгалтерскими книгами в твёрдом переплёте.

— Ну, хоть не врёшь, что не трогала её, — сказал я наконец. — Это бы огорчило меня ещё больше.

Гуля всхлипнула, но кивнула.

— Я хотела сказать!.. Потом… Только вы все собирались, тётя Фаэлина плакала ночью, вы были злой… — она запнулась. — Я всё время думала, что скажу позже.

— Ладно. Давай разберёмся, что именно произошло. Сейчас меня интересуют последствия: как это скажется на твоем будущем, — я вздохнул и добавил тише. — А еще меня интересует разговор с твоим отцом.

Гуля подняла глаза. Вот тут, кажется, она по-настоящему испугалась.

— Папа? — спросила она слабым голосом.

— Да, папа.

— Он добрый, — сказала она после короткой паузы, будто хваталась за самое надёжное в мире. — Он обязательно простит меня.

Нет, я, конечно, понимал, что для ребёнка отец почти всегда состоит из тех сторон, которые он показывает дома: тёплых рук, усталой улыбки, подарков из поездок, сердитого «надень плащ, на улице дождь» и способности решать любые проблемы одной встречей или звонком. Но всё-таки слышать, как дочь Самира говорит о нём как о плюшевом медведе с хорошими манерами… Ну, необычно.

— Гуля, — сказал я осторожно, — тебя-то он обязательно простит. Но когда ты была маленькая, мы с твоим отцом были в ссоре, и налаживание хороших отношений заняло не один день. Когда твой папа захочет, он совсем не добрый. Он может быть терпеливым, вежливым, заботливым, щедрым и справедливым, но добрым в том смысле, в каком ты сейчас это говоришь, он бывает не всегда и не со всеми.

К тому же — ее отец не только серьезный франт, который привозит нам дефицитные сладости, делает подарки и знает сотни забавных историй. Он лучший в мире управленец, экономист, логист и организатор хозяйственных цепочек. Он хозяин большого дела, человек, который держит под собой шесть городских кварталов, пансионаты, склады, мастерские, торговлю травами. И этому человеку я подложил грандиозную свинью, потому что Гуля находилась под моей ответственностью, в моём доме, рядом с моей мастерской, и артефакт был мой. Представляю, как отреагирует такой серьезный человек на такую неприятность, как вручение нехорошего артефакта его единственной дочке.

Гуля задышала чаще. Глаза начали бегать по двору.

— Может мы ничего ему не скажем? — спросила она дрожащим голоском.

— Скажем! — обрадовал я племянницу. — Обязательно скажем.

Гуля всхлипнула.

— Тогда он будет злиться…

— О, он будет чудовищно зол на меня, потому что я взрослый идиот, который должен был понимать, что древние артефакты не стоит хранить в ненадежных тайниках.

— Я не хотела, чтобы вы поссорились, — прошептала она.

— А это уже одно из последствий, о которых я говорил. Иногда мы не хотим плохого, но плохое все равно получается. Ты не хотела красть чужое, но так вышло. Не хотела уничтожить табличку, но получилось.

Она закрыла лицо руками. Я дал ей минуту, а потом попросил:

— Посмотри на меня.

Гуля не сразу, но опустила руки и подняла красные опухшие глаза.

— Ты не погибла, не сошла с ума, что уже можно считать чудом. Сейчас ты прочтёшь мне все записи из своего статуса от начала до конца. Потом я долго и нудно буду рассказывать тебе, как нужно применять свои силы, а как не стоит. Потом твой папа узнает о том, что произошло. И если ситуация наладится… заметь, Гуля, я сейчас оптимистичен и надеюсь, что Самир не проклянёт меня и не перестанет со мной общаться, — а это возможно, поверь, родственники ссорились и из-за меньшего, например из-за копеечного наследства, — так вот, если ситуация наладится, если Самир не оборвёт со мной контакты в ту же минуту, мы втроём посидим и попробуем составить для тебя список навыков, которые будут усиливать и тебя, и друг друга.

Гуля вытерла щёки рукавом.

— Я виновата…

— Да. Надеюсь, ты больше не будешь брать ничьи вещи без спроса, не будешь подслушивать разговоры, где обсуждают опасные вещи. И если что-то случайно сломаешь, испугаешься, увидишь странную запись в статусе или поймёшь, что вокруг тебя духовные звери начинают вести себя необычно, ты сразу приходишь ко мне, к Фаэлине или к отцу. Сразу!

Гуля кивнула.

— Я не буду брать чужие вещи без спроса. Не буду подслушивать. Если что-то сломаю или случится что-то странное, сразу скажу вам, тёте Фаэлине или папе.

— Хорошо. А теперь прочти мне статус.

Гуля вытерла лицо ещё раз, постояла несколько секунд с закрытыми глазами и начала читать. В ее статусе были обычные для её возраста детские характеристики, зачатки навыка наблюдательности и, наконец, бонус, вполне пристойное:

— … «звериное доверие». Облегчает установление контакта и подчинение диких или уже приручённых духовных животных. Облегчает взаимопонимание между носителем и животным.

Судя по тому, что передавала моя сфера внимания, девочка не соврала. Ну, хорошо, что в этот раз обошлось без негативного бонуса. Но Самир все равно будет в ярости.