Я ушёл из дома уже после полуночи, проспав пару часов. Фаэлина и Гуля сопели спокойно, а я вышел за двор, проверил внешний контур защиты, прошёл ещё с сотню шагов по тропе, чтобы отвести от дома отдачу, и шагнул в Тень.

Боль ударила сразу. Хлынула изнутри — из старых надрывов, из зарубцевавшихся энергоканалов, — да так сильно, что вывалился на берег ледяной речки и упал на одно колено, сжал пальцами влажные камни и несколько секунд просто дышал, пережидая, пока каналы перестанет сводить судорогой.

Вокруг было темно. Вода шумела негромко, перекатываясь по камням; над рекой висел туман, а с дальнего берега несло сырой травой, хвоей. Переждал, пришел в себя. Затем разделся, сложил одежду на камень, разбежался и нырнул.

Ледяная вода сомкнулась над головой. Я поплыл против течения, медленно, без рывков, позволяя холоду проникнуть глубже, вытеснить остатки сонливости. Десять гребков, двадцать, сто, поворот, потом обратно по течению, потом снова против него, пока тело окончательно не взбодрится, не разогреется даже в таком холоде.

Когда я вынырнул у берега, зубы уже постукивали, но в голове было ясно.

Я выбрался на плоский камень, сел в медитативную позу, расправил плечи, сложил руки на коленях и позволил Ци пойти по каналам так медленно, как только мог. Но смотрел не наружу, вокруг себя, а внутрь, туда, куда семь лет заглядывал урывками, нехотя и раздражённо, будто передо мной была не главная проблема моей жизни, а надоевшая бухгалтерская отчетность.

И вот тогда меня накрыло. Я ведь знал ответ, как исправить свою проблему! Не догадывался, не «вот-вот нащупывал», а именно знал. Причём знал давно. Эта мысль уже приходила ко мне, несколько раз, в разных формах, в разные годы. Иногда — после неудачного эксперимента с эликсирами восстановления. Иногда — после очередного разговора с целителем, который осторожно говорил, что повреждения слишком глубокие.

Нужно уничтожить свою энергосистему полностью.

Не подлатать каналы, не укрепить узлы, не расправить отдельные повреждённые участки. Нет, нужно разрушить всё, что я имел, обнулить свой ранг, разорвать искривлённые меридианы, выжечь застарелые искажения, оставить от прежней энергетики пустое поле, а потом построить всё заново. С самого первого ранга.

И именно эту мысль формация годами мягко отводила в сторону. Зачем снова начинать с первого ранга, если ты уже всего достиг? Зачем добровольно проходить через боль, слабость, уязвимость, месяцы и годы осторожной перестройки, если у тебя есть дом, сад, женщина, тёплая постель, рыба в реке и соседи, которые сами приносят медовуху? Зачем ломать себя, если можно немного подождать, ещё подумать, ещё поискать мягкий путь, ещё один трактат, ещё один состав, ещё один разговор с более умелым целителем?

Я открыл глаза и долго смотрел на реку.

Решение было найдено. Пусть нелёгкое, небыстрое и тем более небезопасное, но действенное. Однако прежде чем развалить собственную энергосистему и стать слабее, чем за последние двадцать лет, нужно было разобраться с теми проблемами, которые копились вокруг. Перевезти Фаэлину и Гулю в безопасное место. Найти того, кто выстроил или перенастроил формацию. Поправить дела в зельеварных филиалах: проверить старые связи, долги, склады, управляющих, охрану.

Потому что сейчас я ещё что-то из себя представляю. Наверное, именно поэтому меня и не убили: прямая атака почти всегда оборачивалась смертью напавшего, и это понимал любой человек, который хоть немного знал историю Заставного, Крайслеров, Вейдаде и моих привычек.

Я вернулся к дому уже на рассвете, переоделся, взял сумку с инструментами и снова пошёл к оврагу.

Гари, к моему удивлению, сам увязался следом и проводил меня вплоть до оврага, но в подземную комнату я, как и прежде, спускался один.

За ночь воздух внутри почти не изменился. Всё та же затхлость, каменная пыль, сухие корни, едва уловимая сладковатая примесь старых эссенций, которую теперь, после холодной реки и медитации, я чувствовал куда яснее. Она была повсюду: в трещинах, каналах, вставках, даже в тонком налёте на стенах.

Я поставил светильник, хотя мог обойтись без него, и начал работать.

Сначала изучил второй слой.

Поверхностные руны я уже понял: пыльца, споры, влажность, воздух, утренний туман, роса на листьях, запахи цветов и трав, медленная передача через дыхание. Всё было изящно, почти красиво, если забыть, для чего использовалось. Второй слой оказался сложнее, потому что связывал не воздух, а саму деревню: корневую сеть, почвенные потоки, колодцы, канавы, места, где после дождя задерживалась вода, погреба, заросшие участки возле домов, старые фруктовые деревья, виноградники.

И вот там, среди связок и направляющих, обнаружилась проблема. Я даже на время отложил резец и задумался.

Уничтожение формации ударит по людям.

Не по мне, не по Фаэлине, не по Гуле — мы слишком сильны, слишком защищены, слишком мало связаны с местной почвой. А вот те, кто родился здесь, кто дышал этими эссенциями с детства, кто пил воду из колодцев, ел овощи с этих огородов и спал в домах, оплетённых тончайшими нитями влияния, получат отдачу. Если просто расколоть центр, выжечь руны и оборвать подавляющий поток, внутренний маятник качнётся в обратную сторону. Всё, что годами гасилось и сглаживалось, полезет наружу разом. Раздражение, старые обиды и страхи. Зависть.

Даже такой вариант был лучше, чем жизнь под контролем, но «лучше» не значит «идеальный».

Я достал бумагу, угольный карандаш и начал переписывать схему каналов. Не всю, на это ушли бы месяцы, но достаточно, чтобы понять направления основных потоков.

Через час выяснил, что ломать нужно не силой, а точечно. Сначала убрать главную подавляющую связку. Потом изменить состав эссенций, чтобы растения, которые не получится сразу уничтожить, перестали выдавать прежний «покой» и начали распадаться на более нейтральную основу. Затем убить часть корневых узлов, особенно тех, что шли к моему дому и старым колодцам. После этого уже можно будет дробить стены, не боясь, что накопленная дрянь рванёт по деревне одной волной.

Можно попробовать.

Слово «попробовать» мне не нравилось, веяло от него неуверенностью, стыдной для настоящего зельевара, но другого варианта у меня не было.

К полудню я вернулся домой, заперся в мастерской и начал варить.

Фаэлина не мешала. Она вошла один раз, посмотрела на разложенные травы, минералы, флаконы с едкой основой, на защитные перчатки, которые я достал из дальнего ящика, и ничего не сказала, только поставила на край стола кружку крепкого отвара, положила рядом лепёшку с мясом и ушла, тихо закрыв дверь.

Гуля, судя по возмущенным возгласам, рвалась посмотреть, но до мастерской её не пустили.

Составов получилось три.

Первый должен был связать остаточные споры и духовную пыльцу, не давая им резко подняться в воздух. Второй — изменить влажную проводящую среду в каналах, чтобы сеть перестала передавать прежний сигнал. Третий был для духовных растений, и он должен был заставить их постепенно засохнуть (на случай, если при грубом уничтожении всех растений разом они успеют выбросить в воздух какую-нибудь дрянь.

К оврагу я вернулся ближе к вечеру. Спустился вниз, расставил флаконы в нужном порядке, проверил защитные пластины и остановил работу центральной печати.

На стенах дрогнули руны. В каналах зашевелились корни. Где-то глубоко, за пределами сферы внимания, прошёл слабый поток духовной энергии.

— Ну что, начнём помаленьку…

Аккуратно не вышло.

Первый состав ушёл в каналы нормально. Второй тоже. Третий, едва коснувшись старой влаги, зашипел, потемнел и побежал в стороны быстрее расчётного, словно сеть корней сама втянула его, приняв за привычную подпитку.

Центральные пластины начали нагреваться. На одной из них проступили руны, которых я раньше не видел, тонкие, почти прозрачные, лежащие в третьем слое, на самой глубине.

Я продолжал работать. Вынул первую центральную пластину. Под ней оказалась полость с накопителем, мутным, желтоватым кристаллом, похожим на кусок застывшего мёда. Я взял его щипцами, положил в свинцовую коробку и защёлкнул крышку. Вторая пластина поддалась хуже, третья попыталась ударить какой-то гадостью, но слабо и медленно.

Я достал кирку. Мэй Лань, окажись она здесь, наверняка обозвала бы меня варваром. Первый удар только выбил пыль из старой кладки. Второй прошёл глубже. На третьем от стены откололся кусок с руной «принятие», и в комнате запахло сладкой прелой травой. Я ударил снова. Потом ещё. Кирка входила в каналы, ломала направляющие, дробила линии, сбивала минеральный налёт вместе с древними знаками.

Я бил по тем местам, где второй слой соединялся с третьим. Бил по узлам, ведущим к моему дому. К полуночи от изящной работы древнего мастера осталась искалеченная круглая комната с разбитыми стенами, вывороченными пластинами и лужами алхимической дряни в каналах.

Я сидел у колонны, тяжело дыша, и сочувствовал жителям деревни.

Эта ночь в Равнинной пройдет тяжело. Я представлял, что сейчас творится — откат все-таки будет, и не самый слабый. Люди сейчас плохо спали, кто не спал — ссорился, хлопал дверями, высказывал наболевшее и накопившееся за годы улыбок. Даже здесь, за толщей камня, я слышал, как кто-то тихо воет и рыдает.

Несколько раз я поднимался наверх, проверял направление потоков, возвращался вниз и снова заливал составы в каналы.

Домой я пошёл не сразу. Сначала прошёлся по деревне.

Худшего удалось избежать. Сеть не рванула единой волной, не ударила по всем сразу, не заставила всех в деревне перегрызться между собой за одну ночь. Но все равно Равнинная поменялась. Те же дома, те же заборы, те же куры, копающиеся в пыли у дороги, та же старая липа возле колодца. Но в воздухе не было прежнего ватного спокойствия. Люди разговаривали громче, резче.

У дома Хорта его старший сын впервые на моей памяти открыто спорил с отцом. Не бурчал себе под нос, не отводил глаза, не соглашался, а стоял посреди двора, красный, злой, с дрожащими руками, и говорил, что не хочет всю жизнь давить виноград, пить кислую медовуху и ждать, когда старик соизволит передать ему хоть какую-то часть хозяйства, хочет свой дом построить.

Хорт слушал его растерянно, глядя, будто на незнакомца.

У колодца старуха Марфа, которая обычно улыбалась беззубо и называла всех «голубчиками», требовала от старосты вернуть старый долг. Не попросила, не намекнула, не вспомнила между делом, а именно требовала, громко, со злостью, перечисляя, сколько мешков зерна её покойный муж отдал деревне в голодный год.

Возле одного дома плакала молодая женщина. Две соседки пытались её утешить, но сами выглядели так, будто не знали, что делать с чужой болью, которую вчера ещё можно было залить тёплым молоком, травяным отваром и словами «ничего, милая, жизнь такая». Сегодня эти слова не работали.

То, что раньше выглядело мирной деревенькой, бурлило. Под поверхностью этого тихого омута поднимались старые склоки, обиды, унижения, несправедливости, случайно проглоченные слова и намеренно забытые грехи.

На меня тоже смотрели уже не так приязненно. В их взглядах появилась осторожность, подозрение и страх.

К старосте я пришёл чуть позже, когда возле его дома уже стало тише. Дверь открыла его жена и, увидев меня, молча отступила, пропуская внутрь, и быстро скрылась в дальней комнате. За занавеской мелькнули лица домочадцев: испуганные, любопытные, настороженные.

Староста вышел из горницы, пригладил волосы, зачем-то поправил пояс и поклонился. Не по-деревенски кивнул, как сосед соседу, а с той осторожной уважительностью, которую простые люди используют перед теми, кто может одним словом испортить им жизнь.

— Господин практик, — сказал он.

Я поморщился.

— Вчера ещё был Киттом…

— Вчера… многое было иначе, — осторожно ответил он и указал на стол. — Может, присядете? Жена сейчас поставит чай, есть хлеб, сыр, пирог остался с вечера.

Я посмотрел на занавеску, за которой кто-то тихо шевельнулся, потом на стол, потом на старосту. Есть под чужими взглядами удовольствия мало.

— Не нужно. Я ненадолго.

Он кивнул, будто именно этого и ожидал.

— Мы переедем в город на время. Дом я закрою и поставлю защиту.

Староста несколько секунд молчал, переваривая сказанное.

— Понимаю, господин практик… Разрешите вопрос? — добавил он тихо. — А что вы такого сделали, господин? Люди в деревне чувствуют себя куда хуже, чем вчера. Всю ночь ругань была, плач, крики. Утром Марфа пришла с долгом, о котором семь лет молчала. А девчонка та, которую снасильничали, говорят, ночью пыталась в реке утопиться. Её соседи вытащили, слава Ками. Так что вы сделали, чтобы… ну… такое? Парни говорят, вы их просили выкопать что-то?

Я посмотрел на него и понял, что не смогу убедить, что дело не во мне.

Можно было рассказать про формацию. Про древнюю сеть, про эссенции, про мягкое подавление воли. Можно было объяснить, что боль, злость и тоска, которые сейчас чувствуют жители, настоящие, а прежний покой был тщательно наведённым мороком. Можно было даже привести его в овраг, показать разбитые руны, каналы, пластины, накопители.

И что дальше?

Он увидит камни, которых не понимает. Любая моя правда пройдёт через его страх и сословную привычку ожидать от сильного бед. Всё, что я скажу, будет извращено чужой точкой зрения и использовано против меня.

Да и тот факт, что мы уезжаем, очков моей версии не добавит.

С их стороны всё выглядело просто: пришёл сильный практик, жил среди них под видом простого человека, что-то сделал под деревней, после чего людям стало хуже, а сам собрал семью и уехал.

Некрасивая история.

Я вдруг понял ещё одну неприятную вещь. Всё моё знакомство с этими людьми, все разговоры у заборов, медовуха у Хорта, советы у колодца, помощь с больными животными, вечерние посиделки, улыбки и деревенская неторопливость — всё это было общением не с ними настоящими, а с их одурманенными версиями. И я сам был таким же.

— Всё поправится, — сказал я.

Староста смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Вернёмся через месяц-два, — добавил, ясно понимая, что лгу. — Надеюсь, дом будет стоять с целыми стёклами, и садик за это время никто не загадит.

Он попытался выдавить улыбку. Получилось плохо.

— Если понадобится, сам буду отгонять людей от вашего участка, господин практик.

Мы попрощались на не слишком приятной ноте. Староста снова поклонился: не слишком низко, но достаточно, чтобы мне стало неловко.

Я вышел на улицу и понял, что эта неловкость скоро пройдёт. Не потому, что я плохой человек. Просто так устроен этот мир: тебе снова и снова кланяются люди без ступеней и стадий, они говорят «господин», отводят глаза, уступают дорогу, боятся твоего раздражения. И рано или поздно внутри появляется ощущение, что так и должно быть. Вот с этим уже стоит бороться…

Я вернулся домой.

Вещи уже были собраны, осталось только разобраться с мастерской: упаковать нужное, и то, что можно забрать позднее. С возницей договорились еще вчера.

Я вышел в сад, в место, куда Фаэлина вложила годы труда. Каменные клумбы, выложенные её руками. Розы новых сортов, которые она выпрашивала у купцов, привозила из Циншуя, прививала, укрывала, обрезала, лечила. Яблони, вишни, пряные травы у стены мастерской, аккуратная дорожка к крыльцу. Скамья, на которой мы вечерами пили чай.

Пчёлы вились у цветков. По чаше розы полз крупный шмель, перебирая толстыми лапками.

Я стоял и смотрел на сад, стараясь запомнить его таким. Все эти годы мы растили, возделывали, строили свой дом, отношения с соседями, выращивали розы и проводили тихие вечера.

Пришло время ломать и жечь. Пришло время напомнить миру, что лучший алхимик современности — не только алхимик, но ещё и боец. И, что куда важнее, пришло время напомнить это себе.