Я шёл от дома Левко к старому оврагу и не знал, что думать. Личная диверсия или старое явление, в которое я просто по глупости влез? Ловушка, поставленная на меня, или древний механизм, существовавший здесь задолго до моего рождения? Кто вообще надоумил меня выбрать для жизни именно эту деревню?
Мы с Фаэлиной просто ездили по окрестностям Циншуя, выбирали место, где можно купить домик и отдыхать там время от времени. Хотелось тишины, воздуха, сада, чтобы не было визитов чиновников, деловых людей, старых знакомых и тех, кто знал меня в лицо. И вот этот домик как раз продавался. Очень удобно…
Его продавала милая супружеская пара, решившая переехать в город к сыну. Старички улыбались, угощали нас травяным чаем, рассказывали, как весной цветут поля, как тихо здесь зимой и что здесь отлично ловится рыба в реке. Стандартная история. Они совершенно точно не были практиками. Энергетика слабая, каналы обычные, никаких защитных привычек, никакой подготовки. Я тогда проверил дом, участок, погреб, колодец, старые стены, мастерскую, даже чердак, не найдя ничего кроме тряпок, мышиного помёта и сломанной прялки.
Здесь совершенно точно не было никакой угрозы. Я тщательно всё осмотрел.
«Насколько тщательно?» — шепнула паранойя. — «Может, ты что-то упустил? Например, грандиозную формацию под всей деревней, м-м-м?»
Я остановился возле развилки, где одна дорога уходила к дому, а вторая виляла, уходя к старой заросшей части деревни, и некоторое время просто стоял, вспоминая прошлое.
Можно было сколько угодно оправдываться тем, что формация тонкая, древняя, замаскированная под природную среду и растительную сеть, но факт оставался фактом: я семь лет жил в ловушке. Спал под влиянием эссенций, ел, и даже любовался садом, который медленно превращал меня в довольного жизнью идиота.
Если есть формация, её нужно уничтожить. Найти центр, вскрыть, выжечь руны, вытащить накопители, разрезать корни, залить всё очищающим составом, а сверху для верности пустить ледяной импульс такой силы, чтобы земля треснула до скалы. Центр, вполне возможно, находится в том самом овраге. Оставалось только добраться туда и посмотреть, что именно спрятано под бурьяном и старой травой.
Да, сеть древняя и охватывает всю деревню, уничтожать её вслепую может быть опасно. Вносить разлад в неизвестную формацию, которая десятилетиями, а может и веками, переплеталась с корнями, почвой, колодцами, домами и людьми, — не самая светлая идея даже по меркам человека, привыкшего решать проблемы грубо. Но если её не уничтожить, люди продолжат жить в ловушке. В мире есть не только я, Фаэлина и Гуля, но и вся Равнинная, от старого Левко до молодежи.
Я выдохнул и повернулся к барсуку. Гари уже косился в сторону дома, собираясь направиться во двор, где Гуля обязательно почесала бы барсуку пузо.
— Идём, боец. Мне нужен твой чуткий нос.
Он даже ухом не повёл.
С командами у нас всегда было сложно. Точнее, команды Гули он почему-то выполнял, мои же распоряжения Гари воспринимал как необязательное мнение. Если бы Гуля выходила за двор, он непременно сопровождал бы ее, но последние дни мы ее за ограду не выпускали.
— Гари! — повторил я.
Барсук демонстративно сел и отвернулся. Но меня его мнение тоже не слишком интересовало: я подошёл, подхватил зверя под брюхо и поднял на руки. Гари тут же заворчал, ткнулся грязными лапами мне в грудь, но кусаться не стал.
— Да-да, я чудовище, — согласился я. — Потерпи немного.
До старого оврага я добирался не спеша. Можно было пройти через Тень, но я хотел смотреть на местность, отмечать узлы, запахи, направления слабых потоков Ци и всё, что раньше казалось частью обычного деревенского пейзажа. Гари ворчал и кряхтел почти всю дорогу. А за минуту до того, как мы дошли до оврага, насторожился, напрягся. Шерсть на загривке поднялась, в горле заклокотало.
Я опустил его на землю. Гари пошёл к оврагу дугой, осторожно, с короткими остановками, постоянно нюхая траву.
Овраг оказался именно таким, каким я увидел его в памяти Левко. Заросший, неудобный, забытый всеми. Крутые края давно осыпались, кусты сцепились ветками так, что через них пришлось бы продираться с топором, а внизу стояла сухая трава, мох, несколько старых пней и огромное дерево с перекрученными корнями, напоминающими пальцы, вцепившиеся в землю.
Гари обошёл место кругом. Потом вернулся к дереву, фыркнул, чихнул, несколько раз ткнулся мордой в корни и начал рыть у основания, где земля была плотнее и темнее.
Я присел рядом, положил ладонь на почву и сосредоточился, пытаясь заглянуть как можно глубже вниз. Что-то мешало, сбивало восприятие, но пустоту внизу я уловил.
Гари тоже был занят делом. Земля комьями летела из-под его лап, травяные корни рвались, мелкие камешки откатывались в сторону. Через несколько минут под слоем почвы проступила серая поверхность.
Я достал костяной нож, осторожно подцепил край дёрна, снял его пластом и обнаружил каменную разметку. Не обычный гранит, не старая плита от фундамента, а аккуратно вырезанная поверхность с линиями, узлами и рунами, настолько истёртыми временем, что обычный человек принял бы их за природные трещины.
Я снял несколько проб почвы, срезал тонкий корешок, который уходил под камень, отметил положение дерева, оврага и ближайших узлов, а потом засыпал всё обратно, как было. Если кто-то следит за системой, мне не хотелось заранее сообщать ему, что я добрался до сердца его игрушки.
Домой мы вернулись уже к вечеру.
Гари, едва его отпустили, первым делом пошёл к Гуле и улёгся пузом кверху, явно считая, что после тяжёлого трудового дня заслужил компенсацию в виде поглаживания по пузу.
На следующее утро я начал собираться еще до рассвета.
В сумку пошли алхимические растворы: очищающие, нейтрализующие, связывающие духовную пыльцу, пара едких составов для разрушения органики и три флакона с самой едкой дрянью, которая только у меня была. Следом легли эликсиры на любой случай жизни. Я взял переносной магический светильник, повертел его в руках и отложил. В темноте я видел прекрасно, а тянуть с собой кого-либо ещё желания не было.
Потом добавил инструменты, тонкие щупы, набор резцов, защитные пластины, пару запасных накопителей, сигнальные печати и комплект артефактов, которые последние годы лежали без дела, потому что в спокойной жизни они выглядели избыточной роскошью.
Фаэлина стояла у двери мастерской и смотрела, как я закрываю сумку.
— Может, мне стоит сходить с тобой?
Я ухмыльнулся, хотя смешного в ситуации не было.
— Даже не обсуждается, любимая моя. Давай-ка трезво оценивать силы. Лучше будет, если ты останешься с Гулей и проследишь, чтобы девчонка не полезла за мной.
— Китт…
— Фая, там древняя формация неизвестного назначения, возможно, связанная с психическим воздействием, растительной сетью и подземными каналами по всей деревне. Не лучшее место, чтобы брать туда свою женщину.
В общем, женщин я оставил дома, под защитой усиленной формации, проверив кристаллы, контуры и внешний барьер. Гуля пыталась делать вид, что спокойно завтракает, но слишком внимательно смотрела на мою сумку и на Гари, из чего следовало, что мысль о тайном походе за дядей у неё точно мелькала. Фаэлина тоже заметила это, поэтому я был почти уверен, что племянница дальше крыльца сегодня не уйдёт.
К оврагу мы с Гари пришли, когда солнце едва поднялось над крышами.
На месте уже трудились двое молодых мужиков с лопатами и метлой. Я нанял их ещё с вечера, сказав, что хочу расчистить старую плиту под будущую хозяйственную постройку и что за молчание, аккуратность и отсутствие вопросов заплачу больше, чем за обычную работу. Деньги в маленькой деревне вообще решали удивительно много проблем, особенно когда речь шла о скучной физической работе на заброшенном участке, который никому не был нужен.
Парням пришлось достаточно помахать лопатами, прежде чем под слоем земли, корней и старых камней нашёлся настоящий люк. Каменный, тяжёлый, вровень с плитами, с почти незаметной щелью по краю и углублениями под рычаги. Сверху он выглядел как часть разметки, но стоило очистить линии, и стало ясно, что перед нами вход.
Я осмотрел люк через сферу внимания, проверил руны, щели, отклик материала, потом пустил по камню слабый импульс Ци. Плита не ударила в ответ. Никаких игл, духовного яда, вспышки, сонного облака или привязанного проклятья. Ну да, неизвестный мастер делал ставку на незаметность.
— На этом всё, — сказал я, доставая монеты.
Один из парней, веснушчатый и долговязый, посмотрел на люк с любопытством, а его товарищ, более умный, сразу отвёл взгляд.
— А там что, подвал? — спросил долговязый.
— Возможно. А возможно, старая усыпальница, где могут быть цзянши, плесень, ядовитый воздух, гниль, слепые твари, живущие в темноте, ловушки…
До конца списка я не дошёл.
— Мы вообще туда лезть не планировали, — быстро сказал второй, забирая деньги. — Любопытство нам чуждо, дядька Китт. Мы лучше пойдём эти деньги пропивать. Это занятие нам куда ближе, чем лазание по тёмным неприятным подвалам.
— И вам бы поберечься, — добавил долговязый, уже отступая от люка.
Они ушли бодро и не оглядываясь. Похвальное здравомыслие.
Сфера внимания показала под плитами одно помещение. Не слишком большое, частично забитое землёй у стен, но сухое и целое. Ловушек я не видел, хотя земля и камень мешали смотреть глубже тридцати метров, а древние руны вполне могли прятать неприятные сюрпризы.
Я вставил железный ломик в углубление, напрягся и медленно поднял люк.
Изнутри пахнуло затхлостью, старой пылью, камнем и давней гнилью. Я отступил на несколько шагов и ждал, пока теплый воздух перестанет тянуть из тёмного проёма. Потом бросил вниз горсть напитанных Ци мелких камешков, проследил, как они рассыпались по помещению, и не колыхнулся ли лишний раз воздух, не сработала ли какая ловушка. Но вроде бы все было в порядке.
Гари сидел рядом, глядя в темный провал, но стоило мне только посмотреть на него, зверек попятился и шмыгнул в кусты.
— Договорились, присмотришь за мной снаружи.
Ступени оказались каменными, узкими, неровными от времени. Я медленно спустился, время от времени касаясь стены пальцами.
Помещение внизу было круглым, с низким потолком, который поддерживали четыре грубо обработанные колонны. На полу лежал узор из каменных вставок. В стенах темнели узкие каналы: часть уходила вниз, часть в стороны, а над ними тянулись ряды рун, частично присыпанных пылью, частично стертых временем. Из нескольких щелей выходили корни: тонкие, серые и будто бы высушенные.
Я провёл ладонью над ближайшей стеной с рунами и нахмурился.
Узор был трёхслойным. Поверхностный слой работал с воздухом, влагой, пыльцой и спорами. Второй, более глубокий, связывал корневую сеть, почвенные потоки, росу, канавы, колодцы и места, где вода задерживалась после дождя. Третий я почти не понимал. Он лежал под первыми двумя, и различить его было трудновато.
На стенах, как я уже отметил, были каналы для движения влаги. Узкие, почти незаметные, некоторые затянутые минеральным налётом, некоторые чистые, будто ими пользовались недавно. Всё, что выльешь сюда, не останется в комнате и не уйдёт в землю. Оно разойдётся по площади куда больше тех тридцати метров, которые показывала моя сфера внимания, потому что дальше обзор глушили камень, грунт и сама формация.
В центре стояли каменные вставки с рунами. Не монолит, а набор пластин, часть которых можно было вытащить и заменить. У дальней стены лежали дополнительные пластины, аккуратно сложенные в ниши. На некоторых руны были простыми и понятными: покой, мягкость, отсутствие угрозы, принятие. На других знаки сплетались в такие узоры, что я мог только примерно уловить направление, не рискуя утверждать, что понял смысл.
Это определенно не стихийная природная аномалия, не деревенская ведьмовщина и не случайно проросшие духовные растения. Это садовая техника высочайшего класса, где растения, воздух, роса, духовные микротоки и почвенная влага работают как единый массив. Резьба рун принадлежала эпохе, которую я знал только по обрывкам трактатов и рунам на стенах королевского Зверинца.
Создатель этого массива был не обычным травником. Он работал на стыке гербарики, алхимии, массивов и психического воздействия. Почти наверняка — коснувшийся таблички, потому что создать подобное мог только виртуоз своего дела.
И я не понимал даже десятой доли того, как работает эта формация.
Если бы у меня было время, я бы аккуратно разобрал внешний слой рун, переписал каждый узел, изучил второй слой, потом потратил несколько месяцев на третий, проверяя догадки на малых моделях. Если бы у меня было желание быть хорошим исследователем (или я был бы Мэй Лань), я бы назвал находку бесценной, уникальной и достойной того, чтобы ради неё позабыть о сне.
Но изучать это историческое наследие почему-то не было желания.
Главное я выяснил: система не предназначалась для убийства. Она не отравляла, не подчиняла, не могла сломать волю прямым давлением, навязать команды или превратить человека в марионетку. Её задача была тоньше, мягче: год за годом гасить острые желания, снижать импульс к росту, ослаблять разрушительные амбиции, делать человека довольным имеющимся и незаметно смещать внутренний выбор в сторону покоя.
По сути — превращать сильного и опасного человека в безопасного. В того, кто оглядывается на собственное прошлое, на свои предыдущие цели, на старые обещания и думает: «Я уже стар для этого дела». Или: «Зачем мне это, если и так хорошо?»
Ловушку делали под кого-то вроде меня.
Возможно, века назад здесь был особый пансионат для практиков. Или для одного практика: сильного, неудобного, опасного человека, которого нельзя было убить, но можно было поселить в красивом месте, дать дом, сад, спокойную жизнь и позволить самому погаснуть под шёпот травы, запах цветов и мягкие разговоры с соседями.
Увы, даже в памяти самого старого старика не осталось ни единого упоминания о людях, живших на этих землях в прошлом. Деревня переезжала, память рассыпалась, старые запреты стали пустыми привычками, а потом исчезли даже они.
Я прошелся по помещению еще раз, все внимательно осмотрел.
У одной из стен пыли было меньше. Камень был аккуратно очищен мягкой щёткой или тканью. В нескольких канальцах засохли следы составов, которые не успели полностью въесться в камень. Я снял пробу, растёр между пальцами, понюхал и ощутил знакомый оттенок питательной основы для семян. Не той, что используют крестьяне, а той, что применяют практики, когда хотят заставить духовные растения прижиться там, где они сами расти не должны. Примерно такой состав я варил для растений на острове. Увы, за след это не засчитать — тайна того состава уже давно перестала быть тайной, ее знал любой заинтересованный зельевар королевства.
Кстати, канальцы, куда заливали состав, уходили в направлении моего дома.
О ловушке всё ещё знали. Кто-то пришел сюда, очистил стену, залил в каналы составы, возможно, засыпал в каналы новые семена и позаботился о том, чтобы основное давление шло на мой двор.
Я сел на корточки у центральных пластин и некоторое время просто сидел, раздумывая о произошедшем.
Мог ли кто-то воздействовать на Фаэлину? Не на меня, нет, меня трудно было подтолкнуть прямым образом, особенно тогда, когда я бывал в Циншуе и жил настороже. Но Фая хотела тихой жизни, где мы будем просто мужем и женой.
Могли ли её подтолкнуть? Привести меня сюда через её желание? Удержать домом, семьёй, покоем?
Я осмотрел пластины. Полностью уничтожать массив сходу было нельзя, но отключить главный посыл, кажется, можно. Нужно было вынуть три центральные вставки, разорвать связку с направляющими каналами, добраться до накопителей, извлечь их, а затем уже решать, что делать с рунами. Но не сегодня. Сегодня я не успею понять систему достаточно хорошо, чтобы уничтожить её без последствий для всей деревни.
Домой я вернулся ближе к вечеру, усталый, грязный, с сумкой образцов. Уже выставляя их на стол в мастерской, я перебирал в голове список возможных противников.
Старые враги — Крайслеры. Один из самых вероятных вариантов.
Это могли быть практики, пережившие Заставный и обиженные на то, что я получил слишком много славы.
Люди из столицы? Кто-то из старых домов? Кто-то, кто знал о древней формации, знал, как её настроить, и имел достаточно терпения, чтобы годами держать меня на крючке?
Среди всех вариантов был такой, от которого становилось особенно нехорошо. От мысли, что моим врагом может оказаться Гуань-ди, становилось жутковато и между лопаток полз холодок. Пожалуйста, Ками, пусть это будет кто угодно, только не бесконечно древнее существо, которое могло узнать, что мы сорвались с крючка, в тот самый миг, когда я обнаружил формацию.