Я спустился в подвал, открыл дальний ящик, где хранил вещи, которые не хотел показывать соседям. Внутри лежали магические кристаллы, серебряная проволока, несколько пластин очищенного нефрита, готовые основы под печати и старые боевые амулеты.

Часть запасов я годами не трогал, но сегодня вытащил из ящика всё. Перво-наперво нужно закрыть от этой гадости хотя бы часть дома, хотя бы и временно.

Сначала поставил временную печать очищения на кухне. Потом усилил её вторым контуром, чтобы воздух не просто проходил через фильтр Ци, а осаждал духовные частицы в отдельную чашу с раствором. Раствор потемнел уже через десять минут.

Очень плохо.

Вторую печать поставил в нашей спальне. Она была дальше от сада, с одним окном и толстыми стенами. В углах поставил четыре кристалла. Между ними протянул серебряную проволоку. На полу вырезал временный контур прямо по доскам, потом залил линии слабым закрепляющим составом.

Формация получилась грубой, зато рабочей. Воздух внутри комнаты стал суше. Запах трав и цветов исчез. Остался только запах дерева и ткани.

— Сегодня спите здесь, — сказал я Фаэлине. — Обе. Окно не открывайте, дверь без нужды не распахивайте. Если почувствуешь сонливость, тяжесть в голове, странное спокойствие — сразу зови меня.

Фаэлина кивнула.

Затем я прогулялся к мастерской, достал чистые склянки, тонкие щипцы, костяной нож для среза растений, пару пустых накопителей, и старый набор для резьбы по дереву. Вернулся во двор.

Все было красивое, уютное, родное до последней мелочи. И именно этот обман бесил сильнее всего.

Первую склянку я поставил рядом со мхом. Вторую склянку поставил над клевером у калитки. Третью — над одуванчиками. Четвёртую — рядом с папоротником.

Работал аккуратно. Не как хозяин, который копается в своём саду, а как исследователь на заражённой территории.

Пыльца поднималась редко, почти незаметно. Обычный человек не увидел бы ничего. Даже слабый практик, если не знает, что искать, прошёл бы мимо. Что говорить — даже моя способность, отмечающая духовные растения, дала сбой.

Я ждал.

Через несколько минут лёгкое движение воздуха подняло золотую взвесь с одуванчиков. Почти одновременно от мха отделилось серое облачко спор. Сизая пыльца сирени пошла третьей.

Я щёлкнул пальцами, разрушая потоки. Вместо прежней эссенции вспыхнуло что-то слабое и бесформенное. Просто короткий всплеск расслабления, который не успел закрепиться, как тут же распался.

Хорошо…

Я повторил. Потом начал менять условия. Перекрывал движение воздуха ладонью, поднимал слабый встречный поток Ци. Срезал один источник. Изолировал второй. Переставлял склянки. Давил пыльцу к земле. Поднимал её выше.

Через час стало понятно: отдельные растения почти безвредны. Неприятны, да, но слабы. Одуванчик даёт довольство. Мох — вязкую неподвижность. Папоротник уплотняет среду, чтобы смесь держалась дольше. Клевер сглаживает резкость. Сирень добавляет ощущение завершённости. Но вместе они кратно усиливали друг друга и работали словно живая алхимическая система, растянутая по саду.

Гари не спал. Барсук ходил кругами у старых грядок, фырчал, рыл землю, потом вдруг бросался к забору и начинал нюхать доски. Несколько раз он принимался копать в одном и том же месте, но, добравшись до корней, сердито чихал и отходил.

— Тоже чувствуешь?

Гари посмотрел на меня, будто я задал очевиднейший вопрос, и снова сунул морду в землю.

Под грядками тоже что-то было.

Я воткнул тонкий стальной прут в рыхлую почву, используя его как щуп, и пустил по нему тончайшую нить Ци. Ответ пришёл не сразу. Слабый, почти неуловимый отклик.

Один корень. Второй. Третий. Корневая система разных растений разрослась по всему саду, соприкасаясь и врастая друг в друга.

Я прошёл вдоль грядки, отмечая места мелкими деревянными колышками. Потом к яблоне. Потом к сирени. Потом к пню.

Картина складывалась плохая.

Растения были распределены не случайно. Они росли так, чтобы перекрывать весь двор.

Я достал набор для резьбы, сел прямо на землю и за час вырезал на тонкой дощечке простую наблюдательную печать. Ничего сложного: контур, три узла фиксации, четыре линии восприятия. Вставил в центр крохотный кристалл, активировал.

Над частью сада дрогнула прозрачная плёнка. Воздух внутри неё стал чуть плотнее. Пыльца и споры, проходя сквозь зону наблюдения, оставляли светящиеся следы.

Я смотрел на эти следы и всё больше мрачнел.

Потоки не были хаотичными. Они шли по повторяющимся маршрутам. Ветер менялся, но смесь всё равно собиралась в нужных местах. Иногда поток огибал розовый куст так, будто упирался в невидимую стенку. Иногда поднимался у самой земли, хотя естественная тяга должна была унести его выше. Несколько раз я видел, как частицы буквально выталкивает из почвы.

— Значит, под землёй, — констатировал я.

Гари сердито фыркнул.

Если корни соединены, то сеть могла работать как проводник. Если под ними есть формация — она могла управлять ростом, не давая растениям разрастаться слишком явно. Держать их в нужной плотности. Подпитывать слабой Ци. Поднимать споры в нужное время.

И если сеть под моим садом, то почему только под моим? Как неизвестный мастер смог это устроить, оставаясь незамеченным?

Я прошёл к забору. Перебрался через него, вышел на узкую тропинку между нашим двором и соседним участком. Там росла обычная трава. Крапива у канавы. Пара одуванчиков. Дикий клевер.

Но я присел и проверил, точно ли там нет духовных растений. А потом тихо выругался. Они были и там.

Я прошёл дальше, к старой изгороди Марты. Потом к дороге. Потом до первого поворота на главную улицу. Везде одно и то же. Не плотная сеть, как у нас во дворе, но отдельные узлы встречались постоянно. Клевер. Мох. Вьюнок. Незаметные сорняки вдоль канав. Папоротник в тени заборов. Мелкие духовные растения, которые любой крестьянин счёл бы обычной зеленью. Да что там крестьянин — я ведь думал точно так же…

Я вернулся к дому перед рассветом, выяснив, что эта сеть накрывает всю деревню.

Фаэлина не спала. Через окно было видно, как она ходит по кухне. Потом она начала закрывать ставни. После этого повесила плотную ткань на дверной проём.

В целом это было бесполезно, пыльца пройдёт через щели, через ткань. Но говорить, разумеется, не стал: иногда людям нужно делать хоть что-то, чтобы почувствовать хотя бы маленький контроль над ситуацией. С остальным справится формация.

Следующий день я работал безостановочно. Фаэлина и Гуля тем временем собирали сундуки. Укладывали тёплую одежду, предметы быта, дорогую посуду, украшения и все вещи, которые пригодились бы при переезде. Мебель мы решили оставить.

Между тем я пытался трезво вспомнить последние семь лет, и прикинуть, на какие мои поступки влияла чуждая эссенция.

Моей ли была идея пореже ездить в Циншуй? По своей ли воле я принимал решение в очередной раз отложить дела филиалов? А когда Самир говорил правильные вещи, а я кивал, обещал подумать и через пару дней снова успокаивался — кто управлял моими решениями?

Я стоял посреди двора, держа в руках очередную склянку с пыльцой, и чувствовал, как злость становится все более холодной и плотной. На неизвестного врага и на себя. Особенно на себя.

Я ведь знал про ментальные техники! Знал про яды, воздействующие на волю. Знал про духовные испарения, способные менять настроение. Сам варил зелья, которые успокаивали больных, снимали панику, подавляли ярость и боль у раненых бойцов. И всё равно позволил годами влиять на себя через воздух рядом с собственным домом.

Смешно…

Хотелось уничтожить сад к чертям. Лёд, тени, алхимия — способов хватало. За минуту от этого двора осталась бы чёрная земля. Только вот если кто-то следит за системой, уничтожение ключевого узла сразу даст ему сигнал — это во-первых. А во-вторых, растения были уликами. В-третьих, я уже видел, что дело не только в моём дворе.

Можно сжечь сад. Можно уничтожить сорняки и отравить землю настолько, что здесь веками ничего не будет расти. Но сеть тянется под деревней, а значит, я просто срежу часть этой сети.

За ужином никто долго не начинал разговор. Гуля сидела тихая, непривычно послушная. Фаэлина постоянно проверяла собранные сумки взглядом. Гари все носился по саду.

Я ел через силу.

— Дядь Китт, — тихо спросила Гуля, — мы уезжаем?

— Да. Но не прямо сейчас.

— А почему мы вообще едем? Тетя Фаэлина ничего мне не говорит.

— У нас небольшие проблемы, стрекоза. Мы решили пожить в Циншуе, пока не уладим их.

Она сглотнула.

— У тебя что-то украли?

— Нет, — с удивлением посмотрел я на племянницу. — В этой деревне у практика вряд ли что-то попытались бы украсть… А почему ты спрашиваешь?

Гуля пожала плечами и отвела глаза. Я не придал этому вопросу значения — мысли занимало другое.

Я дождался, пока они обе зайдут в комнату, активировал внешний контур печати и закрыл дверь.

Я прошёл к забору, ещё раз проверил внешний контур. Печати держались. Кристаллы медленно расходовали заряд, но на пару дней хватит, если растительная формация не выкинет какой-нибудь фортель.

После этого я шагнул в Тень. Вышел далеко в лесу, у старого оврага, где когда-то ночевал после охоты на духовного кабана. Место было сухое, закрытое от ветра, с хорошим обзором. До деревни достаточно далеко, чтобы не дышать отравленным воздухом и достаточно близко, чтобы вернуться одним прыжком.

Я поставил три сигнальные печати вокруг лежанки. Одну ориентировал на движение. Вторую на всплеск Ци. Третья сработает, если мое состояние начнет меняться. Если во сне меня начнёт накрывать чужая эссенция, печать ударит по мне болью.

Утром проснулся до рассвета. Лес был сырой, холодный и тихий. Печати вокруг лежанки не сработали. Собственное состояние было замечательным: голова была ясной, а злость никуда не исчезла.

Я поднялся, свернул плащ, проверил следы вокруг. Ничего. Ни людей, ни духовных зверей.

В деревню я вернулся через Тень, но вышел не во дворе, а у старой тропы за виноградниками. Нужно было пройтись пешком и осмотреться.

Равнинная просыпалась. Из труб поднимался дым. На улицу выгнали коров. За забором у Марты блеяла коза. У колодца две женщины набирали воду и переговаривались вполголоса. Возле кузни молодой парень раскладывал уголь. На крыльце дядя Хорт сидел с кружкой, щурился на утреннее солнце и выглядел так, будто и не случилось на днях ничего особенного. А между тем позавчера в деревне избили мужчину, а в доме Луки изнасиловали его дочь. Позавчера трое практиков захватили чужой дом и могли убить половину деревни. Люди должны были быть напуганы. Должны были собираться кучками, обсуждать охрану, проверять запоры, прятать детей, спорить, что делать дальше и как действовать, если за этими практиками придут другие люди.

Но деревня жила почти обычной жизнью. У двора Луки стояли двое мужиков, обсуждая, как починить стену дома. Общего напряжения не было. Слишком быстро жители приняли случившуюся неприятность.

Я шёл по улице в обычном темпе, здоровался кивками и смотрел на происходящее.

Старуха у забора спокойно развешивала бельё. Парень лет шестнадцати лениво чинил колесо телеги, делая перерывы на отдых каждые пару минут. Две девчонки у колодца смеялись над чем-то своим. Мужики возле амбара обсуждали не недавнее нападение практиков, а погоду и предстоящий урожай винограда.

А еще я только сейчас отметил, что молодёжи в деревне было слишком уж много. Раньше это казалось приятной особенностью. Не вымирающая деревушка, откуда все стремятся сбежать в город, а крепкое живое место. Много детей, много подростков, много парней и девушек, которые помогают по хозяйству, женятся, строят дома рядом с родителями.

Теперь эта особенность выглядело иначе.

В нормальной деревне часть молодёжи уходит: кто в город, в ученики к ремесленникам, в стражу или к торговцам. На заработки. А здесь почти никто не уезжал. Если не ошибаюсь, из этого спокойного болота за семь лет вырвались только два человека. Один парень пошёл в городскую стражу, да девушка устроилась помощницей в лавку в Циншуе. Хотя нет, девушка через год вернулась к матери, потому что «сердце не лежало». Ещё один хотел стать возчиком, но передумал после первой поездки.

Я помнил эти истории. Тогда они казались бытовыми. Теперь складывались в ряд.

Люди в деревне не были глупыми или трусливыми. Когда вчера ко мне пришёл Урм, он не ползал на животе и не умолял меня о чуде: он собрал людей, оценил силы, пришёл предложить план. Деревенские были способны взять луки, арбалеты, вилы, топоры и ночью пойти на вооружённых практиков. Они умели защищаться. Но для этого им нужна была раскачка.

И даже когда они начинали действовать, редко шли дальше необходимого минимума. У деревни был частокол, но на воротах давно никто не дежурил. Деревенские даже не думали о том, чтобы выкопать ров, или системно обучать молодежь бою.

Справились с бедой — и хватит.

Починили крышу — и достаточно.

Собрали урожай — и ладно.

Живём — и замечательно.

Я проходил мимо домов, улыбался, отвечал на приветствия и отмечал очаги духовной заразы.

Сады. Канавы. Заборы. Старые колодцы. Пни. Запущенные углы дворов. Места, куда люди редко лезут, чтобы навести порядок, но мимо которых ходят каждый день.

У старых домов растений было больше. У новых срубов на окраине — меньше. Там система ещё не успела разрастись или не была полностью заведена. Пыльца поднималась, но потоки рвались. Эссенции получались слабыми. Скорее фон, чем полноценное воздействие.

В центре деревни всё было плотнее. Особенно возле домов, которым больше пятидесяти лет.

Я обошёл всю Равнинную до полудня. Сеть была распределена очагами. Не сплошной ковёр, не единая явная формация, а множество мелких узлов, связанных под землёй. Они поддерживали общий фон деревни. Мягкий, успокаивающий, подавляющий резкие желания. Но мой двор был отдельной историей.

В саду у нас плотность растений равнялась почти всей остальной деревне вместе взятой, поэтому мысль, что ловушку ставили лично на меня, превратилась в факт. Оставался вопрос: деревня была частью ловушки с самого начала или мой дом просто встроили в старую систему и усилили под меня?

Я решил выяснить этот вопрос.

Самым старым жителем деревни был дед Левко. Не мудрец, не знахарь, не хранитель тайных преданий, а обычный старик, сухой настолько, будто из него солнце и время за долгие годы вытянули всю влагу. Кожа у него была тёмная, морщинистая, пальцы кривые. Ходил Левко медленно, полусогнувшись и опираясь на трость, как ходят только ветхие старики.

Дед давно отправился бы к праотцам, если бы не выращивал за домом клубнику: мелкую, тёмно-красную, сладкую настолько, что Фаэлина каждый год брала у него несколько корзинок для варенья. Он всегда приносил нам первую миску урожая. Взамен я пару раз презентовал ему настойку «собственного приготовления». Алкоголя там было меньше, чем он думал, а вот основой было укрепляющее зелье, разбавленное травами и ягодным соком. Такое мёртвого не подняло бы, но старика лечило и добавляло ему лишних лет жизни.

Я нашёл его на лавке у дома. Старик грелся на солнце.

— Здравы будьте, дед Левко, — поздоровался я, садясь рядом.

Дед поднял на меня мутноватые глаза.

— Буду… — согласился старик. Голос у него был тонкий, сухой.

Я поговорил с ним немного о погоде, о клубнике и о позавчерашнем. Старик отвечал вяло, отмахивался. Говорил, что всякое бывает, что беда пришла и ушла, что Урм разберётся, как людям жить дальше. На диалог старик не был настроен.

Я поглядел на него и понял, что ничего полезного он мне не скажет и по прошлому деревни не просветит. Не потому, что скрывает что-то, просто сам не считает важным. Он готов греться на солнышке и отдыхать, а вот разговаривать о прошлом не готов.

Пришлось зайти с другого края.

Я положил ладонь ему на плечо, сжал, будто приободряюще, а затем встретился с ним взглядами и применил навык.

Память старика была неважной, как перезревший фрукт. Слоистая, рыхлая, с провалами и повторами. Такую лишний раз трогать не будешь, чтобы не развалилась, и никак не укрепишь — будет рассыпаться и проминаться под пальцами, как песочный домик.

Я не стал трогать личное и не полез в семейное. С аккуратностью ювелира начал искать старые рассказы, детские воспоминания. Слова его родителей и слова их родителей, пересказанные у печи. Перед мысленным взором мелькали урожаи, свадьбы и похороны. Паводки, падёж скота. Зима, когда волки подошли к домам. Мать, ругающая за порванные штаны… Так, туда не лезу.

Потом я отыскал и нужное. Оказывается, раньше деревня была меньше и стояла чуть иначе, ближе к реке и старому тракту. Несколько домов, амбары, общий загон. Потом люди начали строить дома выше, там, где они стоят и сегодня. Сначала поставили один дом. Потом второй. Потом ещё и еще. Причину в памяти деда я не нашел. Только малопонятные комментарии «Там легче». «Дышится мягче». «Скот меньше болеет».

Фразы всплывали обрывками, чужими голосами. То, что он слышал мальчишкой от стариков.

Я копнул глубже и таки нашёл нужную картинку: маленький Левко бежит по заросшей травой дороге, босой и с палкой в руке. Впереди — заросший овраг за деревней. Крутые края, кусты, старая сухая трава, несколько накренившихся деревьев. Его догоняет женщина, хватает за ухо и тащит обратно, говоря, что детям туда ходить нельзя. Не потому что там водятся волки или змеи, просто нельзя ходить к оврагу.

Я задержался на этом воспоминании и начал искать все связанное с ним.

Старик уже не помнил, кто первым установил запрет. Его мать говорила, что так велела её бабка. Бабка говорила, что так было всегда. Старики деда тоже не знали причины. Правило существовало задолго до них и задолго до родителей их родителей.

Позже запрет ослаб. Дети выросли, старики умерли. Новые дома сместились к центру сегодняшней деревни. Овраг зарос. Его начали считать неудобным пустырём. Место плохое не в духовном смысле, а в хозяйственном: кривая земля, бурьян, комары, корни, мусор. Но все вокруг медленно застраивалось домами, огородами, участками. Старое правило всё ещё сидело в памяти старика, пусть он и не передал его нынешней молодежи.

Я убрал руку с плеча Левко. Старик озадаченно моргнул.

— Этмо… Настоечки бы твоей, Китт, — невпопад сказал старик.

— Принесу, — кивнул я.

— Хорошая настоечка, — продолжил старик. — После неё ноги меньше крутило.

— Принесу…

Я поднялся и пошёл к калитке. Надо бы проверить этот овраг.