Три дня после визита дракона я не вылезал из формаций. Работа оказалась куда сложнее, чем я предполагал изначально. Защита от наземных хищников проста: достаточно посадить по периметру колючие кустарники с ядовитым соком и разбросать в сотне метров от клеток специальные порошки, раздражающие чутьё. Но драконы приходят сверху, и плевать они хотели на всякие кусты.

Пришлось выстраивать формации, на ходу создавая нужные сплетения рунных массивов.

— Шерстокрылы почти пришли в норму, — сообщила Гуля. — Самец из большой клетки сегодня сам подошёл ко мне, когда я меняла воду. Представляешь? Сам! Без еды! Просто подошёл и сел рядом.

— Хороший знак. Значит, успокоились после переполоха.

— А у самок… — она запнулась, подбирая слова. — У них, кажется, что-то меняется. Они меньше двигаются, больше лежат в укрытиях. Натаскали туда травы и соломы.

— Наблюдай, — посоветовал ей, обдумав это поведение. — Возможно, они беременны. Но рано говорить, они ещё молодые.

Гуля кивнула, и в глазах её загорелся исследовательский пыл. Мысленно девчонка наверняка уже нянчила маленьких шерстокрылов.

После завтрака я вернулся к формациям, а Гуля — к своим подопечным.

Защитный периметр я решил строить по классической схеме из двух колец. Первое кольцо отпугивающее. По границе поляны, на расстоянии пяти метров от клеток, я вкопал двенадцать каменных столбиков с рунами, создающими поле, неприятное для духовных зверей. Не болезненное, не опасное — просто вызывающее ощущение, что здесь «что-то не так». Для большинства хищников этого достаточно, чтобы обойти место стороной. Второе кольцо сигнальное. Самое простое: тонкие нити Ци, натянутые по периметру, разрываясь, посылают импульс на небольшой кристалл, который я ношу на поясе. Если кто-то или что-то пробьётся через первые два кольца, я узнаю об этом мгновенно.

К вечеру третьего дня я закончил. Проверил каждую руну, каждый камень, каждое соединение. Система работала не идеально, но для полевых условий вполне надёжно.

— Готово, — сказал я, выпрямляясь и разминая затекшую спину. — Теперь дракону сюда дорога заказана.

Гуля, сидевшая на бревне с блокнотом в руках (она вела дневник наблюдений по моей просьбе), подняла голову.

— А если он всё равно попробует прилететь?

— Тогда я об этом узнаю. Замигает вот этот кристаллик на моем поясе, и я сразу телепортируюсь к клеткам.

— А если это будет ночью, когда ты будешь спать?

Неудобный вопрос. Тогда скорее всего по утру мы найдем покореженные клетки и не найдем сытого дракона.

Пока я раздумывал над безопасным ответом, в котором нет погибших зверушек, из леса донёсся шорох. А потом из зарослей дикой малины вывалился барсук — тот самый, что как-то сожрал нашу приманку. Жирный, сытый, с лоснящейся шерстью и перепачканной мордой. Он передвигался к нам с уверенностью невероятно наглого существа, абсолютно уверенного в своей неуязвимости.

Барсук остановился на краю поляны, в тени старого дуба, и уставился на нас. Секунду он смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Гулю, потом — на клетки с шерстокрылами. Затем уселся на объемный зад прямо посреди поляны, метрах в трёх от клеток, склонил голову набок и требовательно фыркнул.

Гуля замерла с открытым ртом.

— Дядь Китт… — прошептала она, не отрывая глаз от барсука. — Он что, хочет, чтобы мы его покормили?

Я медленно, без резких движений пошел вперед.

Барсук напрягся. Его уши прижались к голове, глаза сузились, но мелкий пакостник не сбежал. Только фыркнул ещё раз — короче, настороженнее.

Я остановился, достал из поясной сумки кусок вяленого мяса (припасы на случай, если Гуля внезапно проголодается) и бросил барсуку под ноги.

Зверь опустил морду, понюхал мясо, покосился на меня. Потом аккуратно и деликатно (я не ожидал такой осторожности от твари, которая в прошлый раз сожрала килограмма три яблок), взял кусок зубами, прожевал, проглотил и снова уставился на меня.

— Дядь Китт, он хочет еще!

— Вижу.

Я достал второй кусок и бросил уже поближе к себе. Барсук взял мясо, отступил на шаг и съел. Затем снова сел на задние лапы, глядя на меня с ожиданием. Потрясающее поведение для дикого животного. Я бы легко поверил, что его дрессировали и учили самым разным командам.

— Это уже наглость, животное, — хмыкнул я. — Хватит тебе мяса. Иди, гуляй.

Барсук словно понял. Он поднялся, неторопливо обошёл поляну по периметру, останавливаясь у каждого сплетения рун. Нюхал их, поводил носом — и, к моему удивлению, не отшатывался. Формация, которая должна была отпугивать духовных зверей, на него не действовала. Запаховые ловушки он тоже каким-то образом обошел.

Странный зверек.

Потом барсук подошёл к бревну, где мы сидели, обнюхал и его. Проследовал к палатке, которую я поставил на случай ночёвок в питомнике. Поводил носом у полога, потрогал ткань лапой, примял траву рядом с боком палатки и улёгся прямо на нее, так вальяжно, как только мог.

Гуля смотрела на барсука как на восьмое чудо света. Будто это она — прирученный зверек, который без ума от хозяина.

— Дядь Китт, он остался! Он должен был убежать, испугаться, но он лёг спать у нашей палатки!

Я посмотрел на барсука, потом на Гулю, потом снова на барсука. Пожал плечами.

С этого момента Гари (данная племянницей кличка) появлялся каждый день. Он не ломился к клеткам с шерстокрылами (те, привыкнув, перестали его бояться и даже не прятались, когда он проходил мимо), не воровал еду (по большей части) и не шкодил. Он зачастую просто сидел у входа в палатку или дремал, свернувшись клубком. Иногда обходил периметр, словно проверяя, всё ли в порядке.

— Он охраняет нас, — сказала Гуля на третью ночь, когда барсук, услышав подозрительный шорох в кустах, поднял голову, насторожился и издал низкое, угрожающее фырканье. Шорох затих. — Смотри, он как сторожевой пёс!

— Барсуки не сторожат людей, Гуль. — Я сидел у костра, помешивая в котелке очередную партию успокоительного для шерстокрылов. — Они сторожат свою территорию. А сейчас он считает эту поляну своей территорией. Да и не смог бы он спугнуть никого опасного, периметр преодолевают только птицы.

— И барсук!

Кстати, да. Барсук каким-то образом обходил все изощренные ловушки, не обращал внимания на отпугиватели и на ядовитые растения. Я проверил его досконально и просканировал, подозревая всякое нехорошее, вплоть до того, что он — оборотень или практик под оборотным зельем, но нет — обыкновенное животное. Разве что духовная составляющая этого животного была чересчур развитой для самого обыкновенного «обыкновенного».

Я в который раз посмотрел на этого зверя и пытался прикинуть, почему формации не действуют на него.

У него были духовные корни — слабые, почти рудиментарные, но были. Возможно, особенность барсуков в этом лесу (или этого конкретного барсука) в том, что они могут противостоять внешним воздействиям?

Если это так, то смогу ли я, дав ему достаточно ресурсов (специальной еды, зелий, эссенций) превратить его в полноценного духовного зверя?

А нужно ли это мне?

Я посмотрел на Гари, который уже посапывал, свернувшись калачиком, и отогнал эту мысль. Сначала разберёмся с шерстокрылами, а потом уже, на основании опытов над ними, можно будет заняться и другими зверями.

Закончив с формациями, я переключился на наблюдение за зверями и редкими посиделками в мастерской. Формула по-прежнему не складывалась, но я чувствовал, что близок к разгадке (впрочем, ничего особенного — это чувство преследовало меня на протяжении пяти с лишним лет). Гуля же полностью погрузилась в свои обязанности. Она кормила шерстокрылов, меняла им воду, чистила клетки и даже вела настоящий дневник наблюдений.

А еще племянница возилась с Гари.

Барсук, вопреки моим ожиданиям, не уходил. Он мог появиться в разгар дня, мог прийти к клеткам под вечер. Вскоре он начал сопровождать Гулю, когда она ходила к ручью за водой — трусил за ней, как собака, держась на почтительном расстоянии, но не отставая. Когда Гуля останавливалась, он тоже останавливался. Когда она набирала воду в ведро, он садился рядом и ждал.

Однажды, когда Гуля набирала воду за пределами защитной формации, она столкнулась с лисой. Тощее, голодное животное с запавшими боками явно чем-то болело и переживало не лучшие времена.

Гари отреагировал мгновенно. Зверь вскочил, оскалился (я и не знал, что у барсуков такие зубы — длинные, жёлтые, похожие на маленькие кинжалы) и издал утробное рычание, которого я никогда раньше не слышал. Не фырканье не рык — нечто среднее между шипением и рёвом.

Лиса подскочила, как ужаленная, развернулась и умчалась в лес, даже не оглянувшись.

Гуля смотрела на Гари круглыми глазами.

— Он… он её прогнал. Он защитил меня!

— Себя защитил, — поправил я без особой уверенности в своих словах. — Это его территория. Он считает шерстокрылов своей добычей, а лиса для него конкурент.

— А мне всё равно. Он молодец! — сказала Гуля и протянула руку к барсуку.

Гари, опять же, не оскалился, не зарычал, он просто лизнул ладонь племянницы шершавым, тёплым языком и снова улёгся, довольно жмурясь.

Я покачал головой и вернулся к своим записям. Похоже, у Гули талант ладить с животными.

К концу первой недели совместного проживания Гари научился выполнять три команды, если командовала Гуля.

По команде «сидеть» он садился на задние лапы и ждал угощения. Если Гуля говорила «место» шёл к палатке и укладывался у входа. Команду «нельзя» Гари не любил (она звучала, когда барсук пытался залезть в корзину с припасами), но все же замирал.

Гуля была в восторге. Она специально готовила для него угощения — кусочки мяса, сыр, варёные яйца, — и Гари с удовольствием всё это поглощал.

— Дядь Китт, он почти как собака! Умный, послушный, верный. Можно я заберу его в Циншуй?

— Никаких зверей в Циншуй без одобрения родителей. Напиши им письмо, я отправлю его по шкатулке, а там посмотрим.

Но я и сам начинал верить, что этот зверь действительно становится домашним. Он мог уйти в любой момент — лес был в двух шагах, и еды в нем в сезон было куда больше, чем давала девчонка. Но он возвращался снова и снова. Я прикидывал, найдет ли он деревню, где мы живем.

А вскоре село посетили незнакомые мне практики.