Глава 25

Адреналин — самый паршивый анестетик в мире. Он дает тебе иллюзию всемогущества,пока ты летишь в бездну, но стоит коснуться твердой земли, как он испаряется,оставляя тебя наедине с пульсирующей болью и осознанием того, что ты толькочто натворил.

Мы рухнули в сугроб у подножия восточной стены. Снег здесь был не пушистым, азернистым и жестким, как битое стекло. Я первым выгребся из ледяной каши,лихорадочно оглядываясь. Клара кашляла, прижимая ладонь к груди, Мартадрожала, а Ганс… Ганс всё еще сжимал в объятиях маркиза Филиппа, которыйвыглядел как тряпичная кукла, забытая на морозе.

Но мой взгляд искал только одного.

Семён лежал в паре метров от нас. Он не шевелился. Его холщовая ряса пропиталасьледяной водой и копотью, а лицо в свете полыхающего наверху монастыря казалосьвысеченным из серого гранита.

— Сёма! — я рванулся к нему, проваливаясь по колено в снег.

Я перевернул его на спину, и сердце моё, которое я считал закаленным сотнямиопераций, пропустило удар. Он был пугающе холодным. Не просто остывшим наветру, а глубоко, физиологически промороженным. Пять лет в каменном мешке,недоедание, а теперь — взрыв и полет через ледяной желоб. Организм моего сынабыл на пределе.

— Генри, что с ним? — Клара оказалась рядом, её дыхание вырывалось из легкихбелыми облачками. — Я… я почти не чувствую его искры. Она гаснет, Прош!

Я сорвал перчатки и прижал пальцы к его шее. Пульс был. Редкий, нитевидный,словно сердце Семёна сомневалось — стоит ли делать следующий толчок. Сорокударов в минуту. Брадикардия на фоне гипотермии и истощения.

— Ганс! — рявкнул я, не оборачиваясь. — Быстро, плащи! Все, что есть. Нам нужнотепло, или мы потеряем его через десять минут.

— Барон, — Ганс подошел, тяжело дыша. — Наверху забили в набат. Они не будутждать утра. Если они спустятся по южной тропе, они зажмут нас в этомраспадке.

Я поднял голову. На краю обрыва, высоко над нами, мелькали огни. Малахия несобирался отпускать свой «артефакт». Монастырь горел, но Орден Чистоты жилпо уставу: еретики должны быть уничтожены, святые — возвращены в стойло.

— Мы не сможем бежать, — тихо сказала Клара. Она смотрела не на горы, а впустоту, туда, где её дар улавливал приближение Брата Доминика. — Онведет за собой «псов». Я чувствую их холодную ярость. Они знают, что мыздесь.

Я посмотрел на Семёна. Потом на Клару. Мой мозг хирурга за доли секунды выстроилплан, от которого у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. Но мыдавно перестали быть нормальными.

— Клара, послушай меня, — я схватил её за плечи, заставляя посмотреть мне вглаза. — Нам не нужно бежать от них. Нам нужно сделать так, чтобы им не закем было гнаться.

— О чем ты?

— Семён — «Пророк». Малахия хочет сделать его святым мучеником. А святыемученики, как известно, не бегают по лесам. Они умирают. Красиво иокончательно.

Клара побледнела ещё сильнее. — Ты хочешь…

— Я хочу ввести его в состояние анабиоза. У меня в саквояже есть аконит ивытяжка из морозника. Я готовил этот состав для операций на открытомсердце, чтобы замедлить метаболизм. Если я введу ему дозу сейчас, егосердце почти остановится. Дыхание станет неразличимым. Для любого лекаряэтого мира — даже для инквизитора — он будет мертв.

— Генри, это безумие! — прошептала она. — У него и так пульс сорок! Ты можешьубить его по-настоящему!

— Могу, — я не стал лгать. — Но если мы этого не сделаем, его заберут обратно иоблицуют льдом на площади. Выбирай, Клара. Смерть от моей руки с шансом навоскрешение или смерть от рук фанатиков.

Она замолчала. Я видел, как в её глазах борется мать и профессионал. Черезсекунду Клара выпрямилась. Её взгляд стал сухим и жестким.

— Делай. Я буду держать его душу. Я не дам ей уйти за грань.

Я лихорадочно открыл саквояж. Руки на морозе слушались плохо, но мышечная памятьработала безупречно. Я достал флакон из темного стекла и свой лучший шприц —медный, с тонко заточенной иглой. Набрал прозрачную, маслянистую жидкость.

— Сёма, прости, — прошептал я, вводя иглу в вену на его предплечье.

Жидкость ушла в кровь. Я замер, не отнимая пальцев от его пульса. Раз. Два. …Три. … Пауза затягивалась. Десять секунд. Пятнадцать.

— Генри… — в голосе Клары послышался ужас.

— Тише. Жди.

На двадцатой секунде сердце Семёна толкнулось — слабо, едва заметно. А потомзатихло. Его тело обмякло, лицо приобрело восковую бледность. Зрачкирасширились, переставая реагировать на свет костров сверху.

— Он мертв, — выдохнул Ганс, крестясь.

— Для них — да, — я быстро убрал инструменты. — Ганс, положи его на чистый снег.Марта, начинай выть. Громко. Как по покойнику.

Служанка не заставила себя ждать. Её пронзительный, полный искреннего ужаса крикразорвал тишину ущелья.

Через пять минут из-за выступа скалы вылетел отряд в серых плащах. Впереди начерном коне скакал Брат Доминик. Его лицо, освещенное факелами, казалосьмаской инквизитора из моих худших кошмаров.

— Стой! Именем Ока! — закричал он, осаживая коня в нескольких метрах от нас.

Рыцари Ордена окружили нашу маленькую группу, выставляя вперед копья. Доминикспрыгнул на землю. Его взгляд сразу упал на Семёна, лежащего на снегу.

— Где Пророк? — прошипел он, подходя ближе.

Я встал на его пути. Мой камзол был расстегнут, я пах спиртом и смертью. —Пророка больше нет, Брат Доминик. Ваш «святой» не выдержал вашегогостеприимства.

Инквизитор оттолкнул меня плечом и опустился на колени перед Семёном. Онприложил зеркальную пластину к его губам. Пластина осталась чистой. Онсхватил его за руку, ища пульс.

В этот момент Клара сделала шаг вперед. Её аура, которую я видел боковымзрением, внезапно свернулась, создавая вокруг тела сына зону абсолютногохолода и пустоты. Она транслировала смерть. Такую убедительную, такуюокончательную, что даже я на секунду засомневался.

— Ты убил его, мясник! — Доминик поднял голову, и в его глазах вспыхнулфанатичный гнев. — Ты осквернил сосуд божий своим присутствием!

— Он умер от разрыва сердца, когда стена рухнула, — я ответил холодным,профессиональным тоном. — Анатомия не подчиняется вашим орденам. Еготело было истощено. Хотите вскрыть его здесь, чтобы убедиться? Я могуодолжить вам ланцет.

Доминик отпрянул, словно я предложил ему коснуться зачумленного. Для неговскрытие было высшим грехом. Он смотрел на Семёна — на своего «золотогомальчика», который теперь превратился в холодный кусок плоти. Его план посозданию «Святого Томаса» рухнул. Мертвый пророк, погибший при побеге, былбесполезен для политики монастыря.

— Забирайте это падаль, — Доминик брезгливо вытер руки о рясу. — Инквизиция непринимает тех, кого отвергла сама жизнь. Но вы…

Он посмотрел на Клару. — Маркиза, ваше вдовство наступит сегодня же, если вашмуж не подтвердит ваше благочестие. Маркиз Филипп!

Филипп, всё это время сидевший в тени за спиной Ганса, медленно поднялся. Явидел, как он дрожит. Но в его глазах, когда он посмотрел на Клару, а потомна «мертвого» Семёна, мелькнуло нечто новое. Он был свидетелем чуда — нецерковного, а нашего, человеческого.

— Моя жена… была верна мне в каждую секунду этого кошмара, — прохрипел Филипп.Голос его окреп. — А барон фон Шталь спасал нас обоих. Если вы, Брат Доминик,посмеете тронуть их, я лично напишу Королю о том, что монастырь Святого Лукипревратился в вертеп чернокнижников, которые взрывают собственные кухни.

Инквизитор заскрежетал зубами. Авторитет маркиза д’Орсе, даже израненного, всёеще имел вес.

— Мы еще встретимся, барон, — Доминик вскочил в седло. — Орден Чистоты ничего незабывает. Увозите своего мертвеца. Пусть горы станут ему могилой.

Отряд сорвался с места и исчез в тумане так же быстро, как и появился.

Тишина, воцарившаяся после их ухода, была оглушительной. Я рухнул на коленирядом с сыном.

— Ганс, разжигай костер! Быстро! Клара, мне нужен адреналин. И твои руки.

Я достал второй шприц. Самый опасный момент. Если я не запущу его сердце сейчас,анабиоз станет окончательным.

— Прош, я держу его… я чувствую, как он уходит… — Клара положила ладони на грудьСемёна. Её лицо было серым от напряжения.

Я ввел иглу прямо в сердечную мышцу. Резкий толчок поршня. — Давай, Сёма! Дыши,черт тебя дери! Это приказ отца!

Минута тянулась как вечность. Я начал делать непрямой массаж сердца, чувствуя,как хрустят под моими ладонями его ребра. Клара закрыла глаза, её тело началосветиться мягким, пульсирующим золотом. Она буквально вкачивала свою жизнь вего застывшее тело.

Внезапно под моими руками что-то дрогнуло. Сначала — один слабый удар. Потом —второй, более уверенный. Семён судорожно вздохнул, выплевывая ледяную крошку,и открыл глаза. Они были мутными, непонимающими, но живыми.

— Папа?.. — прошептал он, едва шевеля губами. — Почему… так холодно?

Я обнял его, прижимая к себе, не чувствуя, как слезы замерзают на моих щеках. —Потому что ты в Эдельгарде, сынок. Но теперь мы вместе. А значит, скоро станеттепло.

Ганс уже разжег костер под защитой нависающей скалы. Мы перенесли Семёна к огню,укутывая во все плащи, что у нас были. Филипп д’Орсе сидел напротив, глядя напламя.

— Вы вернули его с того света… — тихо сказал маркиз. В его голосе не было яда.Только бесконечная, смертная усталость. — Вы действительно врачи, не так ли?Не из этого мира.

Я посмотрел на него. Впервые за всё время я увидел в нем не паразита, а простоиспуганного старика. — Мы те, кто борется за жизнь, маркиз. До самого конца.

— Тогда… — Филипп закрыл глаза. — Везите меня в свой Штальград. Я хочу умереть вместе, где смерть боится входить в двери.

Я кивнул Гансу. Пора было уходить.

Мы сидели у костра — хирург, парапсихолог, инженер и старый интриган. Четыретени на снегу. Над нами догорал монастырь, а впереди лежала долгая дорогадомой. Я держал Клару за руку, она прижималась к плечу сына.

Мы украли Томаса у бога и у инквизиции. Но я знал, что Доминик не поверил доконца. Охота только начиналась. Но теперь у нас была сила, которой не былони у одного ордена в мире.

Мы были семьей. И у нас было одно сердце на троих.

Утром, когда мы собирались в путь, Семён подозвал меня и показал на своируки. Его ногти начали чернеть. Это не было обморожение. «Папа, — сказал он, —аконит в этом мире работает иначе. Он вступил в реакцию с тем, что монахиподмешивали мне в еду. Я чувствую… я чувствую всё железо в радиусе мили.Каждый ваш скальпель. Каждую подкову». Наш сын менялся. И эта мутация могластать для него либо спасением, либо новым проклятием.