Глава 24

Удар о дно желоба выбил из меня дух. Я рухнул на кучу какого-то тряпья,чувствуя, как в плечо впивается что-то острое, а легкие отказываютсяпринимать воздух, забитый пылью и гарью. Над головой еще гремело эхо взрыва,а сверху, из узкой горловины лаза, сыпались мелкие камни.

— Все живы? — я прохрипел это, пытаясь нащупать в темноте саквояж. Руканаткнулась на чье-то колено.

— Живы, — отозвалась Клара. Её голос дрожал, но в нем не было паники. — Марта,Филипп… Ганс?

— Тут я, барон, — Ганс кряхтел где-то слева. — Маркиз, кажется, лишился чувств,но дышит. Мать пресвятая, ну и грохот…

Я поднялся, потирая ушибленный бок. Вспыхнул огонек — это Семён чиркнул огнивом.Маленький язычок пламени осветил подземелье, которое меньше всего походило напещеру. Это была лаборатория. Стеллажи из грубо обработанного камня,заставленные какими-то колбами, медные трубки, уходящие в стену, иогромный чертежный стол, заваленный пергаментами.

Семён поднес огонь к фитилю масляной лампы. Свет залил комнату, и я наконец-тосмог рассмотреть его в упор.

Пять лет.

В нашей прошлой жизни он был двадцатилетним студентом, вечно взлохмаченным, впомятой футболке, с горящими глазами идеалиста. Теперь передо мной стоялмужчина. Его плечи раздались, лицо осунулось, приобретя ту самую жесткуюкостлявую структуру, которая появляется у людей, привыкших к постоянномухолоду и недоеданию. Но самым страшным были его руки — огрубевшие, в мелкихшрамах от ожогов и кислоты.

Он смотрел на меня. Не на Клару, а именно на меня. В его взгляде не было тойрадости, которую я ожидал увидеть. В нем была подозрительность, отточенная,как бритва.

— Ты сказал, что ты мой отец, — Семён произнес это тихо, и его голос в этойкаменной коробке прозвучал как приговор. — Но у моего отца были другиеглаза. И другое лицо.

Он шагнул ко мне, и я увидел, что он сжимает в руке тот самый самодельныйприбор.

— Сёма, — Клара попыталась подойти к нему, но он выставил руку, останавливая её.

— Нет. Маму я узнал. Её голос, её ауру… я чувствовал её годами сквозь эти стены.Но ты… — он снова посмотрел на меня. — Ты барон фон Шталь. О тебе ходят легенды.«Мясник», который служит Королю. Откуда мне знать, что ты не подосланныйпсихолог Ордена, надевший маску из моих воспоминаний?

Мне стало больно. Физически больно, словно он ударил меня под дых. Я понималего. Пять лет среди фанатиков научат не доверять даже собственным глазам. Ябыл для него чужаком. Красивым, молодым мужчиной, который был старше его всегона десять лет.

— Вскрытие в три часа ночи, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. Мой голос сталсухим, профессиональным. — Городская больница номер семь. Ты пришел ко мне вординаторскую, потому что завалил экзамен по сопромату. Ты сидел наподоконнике и ныл, что инженерное дело — это не твоё. А я сказал тебетогда: «Либо ты выучишь, как распределяется нагрузка на балку, либо вся твояжизнь будет похожа на обрушившийся мост».

Семён замер. Его рука с прибором медленно опустилась.

— Мой отец всегда приводил примеры из строительства, хотя сам резал сердца, —прошептал он.

— А еще у тебя есть...была.. одна отметина, — я сделал шаг к нему. — О которой не зналникто, кроме нас с матерью. Потому что ты её стеснялся.

Там, у самого основания лопатки у тебя было небольшое родимое пятно в формедубового листа.

— Мы называли его «печатью упрямства», — тихо сказал я, проводя пальцем познакомому контуру. — Помнишь, как ты плакал в семь лет, когда мы были впоходе, и ты хотел, чтобы мы его удалили? А я сказал, что это твой личныйгерб.

Семён всхлипнул. Звук был коротким, надрывным. Прибор выпал из его рук, созвоном ударившись о камни. Он уткнулся лбом в моё плечо, и я почувствовал,как его тело сотрясает крупная дрожь. В эту секунду он перестал быть «пророкомТомасом». Он снова стал моим сыном.

— Папа… — выдохнул он. — Ты всё-таки пришел. Я думал… я думал, вы сгорели в тоймашине. Я видел пламя.

— Мы тоже видели пламя, сынок, — я обнял его, прижимая к себе. Его ряса пахласерой, пылью и безнадежностью. — Но мы здесь. Мы все здесь.

Клара подошла к нам, обнимая нас обоих. Мы стояли в центре этого странногоподземелья, три обломка иного мира, и на мгновение мне показалось, чтостены монастыря раздвинулись, пропуская нас обратно, в нашу московскуюквартиру. Но стон маркиза Филиппа, которого Ганс наконец-то усадил наящик, вернул нас в реальность.

— Нам нельзя здесь оставаться, — Семён отстранился, быстро вытирая лицо рукавом.Его взгляд снова стал расчетливым. — Взрыв в кухне — это только диверсия.Малахия скоро поймет, что я не погиб под завалами.

— Что им от тебя нужно, Сёма? — спросил я, осматривая его «лабораторию». —Почему тебя называют пророком?

Семён криво усмехнулся. — Сначала я просто хотел выжить. Чистил воду, лечил ихот инфекций простыми антисептиками. Они решили, что это божий дар. А потомМалахия понял, что мои знания можно использовать для войны. Они хотят«очищающее пламя». Порох, папа. Они заставили меня искать селитру и серу.

Он указал на бочки в углу. — Но это еще не всё. Малахия стареет. Он одержимидеей мученичества. Он хочет объявить меня Святым Томасом. А для этого ядолжен умереть. Торжественно. Принародно. Завтра — день Святого Луки. Малахиязапланировал «Испытание Льдом». Меня должны привязать к столбу на центральнойплощади и обливать водой, пока я не превращусь в ледяную статую. Он верит,что если я «истинный пророк», то я не замерзну. А если замерзну — значит, моясмерть станет «великой жертвой для укрепления веры».

У меня внутри всё заледенело. Я — врач. Я знал, что такое гипотермия. Я видел,как люди умирают от холода, как кристаллизуется кровь в сосудах. Это была непросто казнь. Это была пытка, возведенная в ранг ритуала.

— Он не сделает этого, — отрезал я. Мой голос стал таким же холодным, как стеныэтого монастыря. — Мы уходим. Сейчас же.

— Куда? — Семён посмотрел на меня. — Монастырь на скале. Единственный путь —через мост Искупления, но там сейчас сотни карателей Ордена. Они ждут вас.Малахия знает, барон, что вы приехали не за благословением. Агнесса… онадействительно его человек. Она снабжала монастырь информацией о вас всёэто время.

Я посмотрел на Клару. Она сидела у стола, её лицо было бледным, но спокойным. —Мы не пойдем через мост, — сказала она. — Мы пойдем через горы. Ганс, где нашилошади?

— У подножия, госпожа. Но тропа перекрыта обвалом после взрыва.

— Значит, мы создадим свой путь, — Семён подошел к одной из медных трубок. — Уменя есть запасы горючей смеси. Если мы подорвем восточную стену над обрывом,там есть старый желоб для спуска леса. Он выведет нас прямо к реке. Но…

Он запнулся, глядя на Филиппа. — Маркиз не выдержит спуска. Его швы разойдутся.

Я подошел к Филиппу. Старик открыл глаза. Он слышал всё. Его аура была полнаужаса и… восхищения.

— Вы… вы все… безумцы… — прохрипел он. — Но вы — моя единственная надежда.Шталь… если вы вытащите меня… я дам вам всё. Земли… золото…

— Мне не нужны ваши земли, маркиз, — я склонился к нему. — Мне нужно, чтобы вымолчали. Если мы выберемся, вы подтвердите, что монастырь захватили еретики, амы спаслись чудом. Вы — наш легальный пропуск через границы. Вы согласны?

Филипп медленно кивнул. У него не было выбора.

— Семён, готовь свою смесь, — я обернулся к сыну. — Ганс, бери маркиза. Клара,Марта — берите только самое необходимое. Инструменты я понесу сам.

Семён начал лихорадочно соединять какие-то трубки. Я смотрел на него ичувствовал странную гордость, смешанную с горечью. Мой сын сталинженером смерти в этом мире, чтобы просто выжить.

— Папа, — Семён остановился на секунду. — Малахия… он не просто аббат. Он знаетпро Воронку. Он сказал мне однажды, что его предки хранили записи о «людях изнеба». Он ищет не Бога. Он ищет технологию перемещения. Он верит, что еслипринести нас троих в жертву на этом месте… воронка откроется снова.

— Это антинаучно, — бросил я, хотя сердце пропустило удар.

— В этом мире наука — это то, что работает, — Семён чиркнул огнивом. —Приготовьтесь. Сейчас будет действительно громко.

Я прижал Клару к себе, закрывая её своим телом. Ганс накрыл маркиза плащом.Семён поднес огонь к фитилю, и в эту секунду я понял: наш тихий побегпревращается в полномасштабную войну. Но мне было плевать. Моя семья быласо мной. И я был готов вскрыть этот монастырь, как гнойный нарыв, чтобывыпустить нас на свободу.

Взрыв был направленным. Стена лаборатории с оглушительным ревом рухнула наружу,открывая вид на бездонную пропасть, залитую холодным светом луны. Ледяной ветерворвался внутрь, разбрасывая пергаменты.

— Прыгайте в желоб! — закричал Семён.

Мы летели вниз, в неизвестность, а над нами, в небесах Эдельгарда, расцветалобагровое пламя. Монастырь Святого Луки горел. И в этом огне гибли старыедогмы, уступая место нашей новой, яростной жизни.

Крючок: Когда мы приземлились в мягкий сугроб у подножия скалы, я обернулся. Накраю обрыва, на фоне пылающего монастыря, стояла одинокая фигура в серой рясе.Малахия. Он не пытался тушить пожар. Он смотрел вниз, прямо на нас. И я готовбыл поклясться, что в его руках был не крест, а современный хирургическийзажим, который я потерял в операционной замка д’Орсе. Он не отпускал нас.Он только начинал свою охоту.