Глава 26

Снег забивался под подол моего тяжелого бархатного платья, превращаясь в ледянуюкорку, которая больно хлестала по лодыжкам при каждом шаге. Но я не чувствовалахолода. Внутри меня бушевал пожар, такой силы, что, казалось, я могла бырастопить эти проклятые Серые горы одним дыханием.

Мы уходили от подножия скалы, на которой догорал монастырь Святого Луки.Оранжевые сполохи пожара плясали на заснеженных склонах, превращая ночьв сюрреалистичное полотно. За спиной остались пять лет ожидания, безумиепсихиатрической клиники и каменный мешок кельи. Мы были вместе. Впервыеза вечность я видела перед собой и мужа, и сына.

— Быстрее, — голос Генри звучал приглушенно из-за повязки, которой он закрыллицо от ветра. — Ганс, бери левее, там кустарник гуще. Нас не должны увидетьс дозорных троп.

Ганс, согнувшись под тяжестью маркиза Филиппа, лишь коротко хекнул. Маркиз,укутанный в лисью шубу, больше не напоминал властного вельможу. Он былпохож на побитого пса, который внезапно осознал, что мир гораздо больше егоалхимической лаборатории.

Я шла рядом с Семёном. Томасом. Мой сын… мой взрослый, незнакомый сын. Ондвигался странно — не так, как обычный человек. Его походка быларасчетливой, экономной, словно он взвешивал каждый миллиметр почвы подсапогом.

— Сёма, ты как? — я коснулась его рукава.

Он вздрогнул. Повернул ко мне лицо, и в лунном свете я увидела, как в его глазахотразилась не тоска, а какая-то пугающая, холодная концентрация.

— Я чувствую их, мам, — тихо сказал он. — Не людей. Железо. У них арбалетныеболты с закаленными наконечниками. И у Доминика в руках — стальной крест спотайным лезвием.

Я замерла, едва не споткнувшись о корень. — О чем ты?

Семён остановился и протянул мне руку. — Посмотри.

В неверном свете догорающего монастыря его пальцы выглядели жутко. Ногти сталиугольно-черными, с металлическим отливом, а кожа на подушечках пальцевприобрела странный, сероватый оттенок. Но самым невероятным было не это.К его ладони, словно приклеенные, прилипли мелкие железные опилки и стараяподкова, которую он, видимо, подобрал по пути. Стоило ему разжать пальцы,и они не упали — они продолжали вибрировать в паре миллиметров от его кожи.

— Тот состав, который ввел папа… аконит вступил в реакцию с тем, чем менякормили монахи, — Семён горько усмехнулся. — Они давали мне пить «кровьземли» — неочищенную нефть, смешанную с солями тяжелых металлов. Думали, этораскроет мой дар пророка. А раскрыло это. Я теперь как живой магнит, мама. Ячувствую каждый гвоздь в сапогах Ганса. И это… это чертовски больно. Каждоедвижение металла вокруг отдается у меня в зубах.

Я прижала ладони к щекам, чувствуя, как парапсихолог внутри меня пытаетсяпроанализировать этот феномен. Это не была магия. Это была мутация.Биологический сбой, вызванный столкновением двух миров и их химий.

Генри обернулся, заметив нашу задержку. Он подошел, тяжело дыша, и его взглядмгновенно упал на руку сына. Профессиональный инстинкт хирурга сработалбыстрее, чем отцовские чувства. Он схватил руку Семёна, разглядывая черныеногти.

— Кровоизлияние под ногтевую пластину? Нет… — Генри нахмурился, ощупывая пальцысына. — Сёма, у тебя температура кожных покровов ниже тридцати четырех. Что этоза чертовщина?

— Папа, убери скальпель из бокового кармана, — Семён поморщился. — Он тянет моюруку.

Генри замер. Медленно достал из кармана стальной инструмент в кожаном чехле. —Ты это чувствуешь?

— Я чувствую его структуру. Углеродистая сталь, плохая закалка у рукояти, —Семён закрыл глаза. — И я чувствую, что к нам приближаются. Трое всадников.Тяжелые кольчуги. Шесть миль на юго-восток.

Ганс, стоявший рядом с маркизом, моментально положил руку на эфес меча. — Барон,если парень прав, нам нельзя идти к реке. Там открытое пространство. Насперестреляют как куропаток.

Генри посмотрел на меня. В его взгляде я прочитала немой вопрос: «Ты емуверишь?». Я прислушалась к своим ощущениям. Мой собственный дар, обычнотакой яркий, сейчас словно притупился рядом с Семёном. Сын «фонил» так сильно,что перекрывал все ауры вокруг. Он был как работающий трансформатор в тихойкомнате.

— Я верю ему, — ответила я. — Прош, он не просто «чувствует». Он стал частьюэтого физического мира на другом уровне.

— Хорошо, — Генри принял решение мгновенно. — Ганс, меняем маршрут. Уходим в«Волчью падь». Там скалы перекрывают обзор, арбалеты будут бесполезны втесноте.

Мы двинулись дальше. Спуск становился всё круче. Снег под ногами сменилсяскользким мхом и мокрыми камнями — горы неохотно отдавали нас долине.

Через два часа изматывающего перехода мы вышли к небольшому гроту, скрытому закаскадом замерзшего водопада. Это было идеальное место для короткой передышки.Ганс осторожно опустил маркиза на землю. Филипп тут же закашлялся, прижимая рукук прооперированной груди.

— Шталь… — прохрипел маркиз. — Ваши секреты… они убьют нас всех. Этот мальчик…он не человек. Он чудовище.

Семён даже не повернул головы. Он сел в углу грота, подальше от всех, и началметодично обматывать свои пальцы обрывками ткани. Я видела, как он страдаетот каждого прикосновения.

— Маркиз, — Генри подошел к Филиппу, и его голос был холодным, как лед наводопаде. — Единственное чудовище здесь — это те, кто держал его в клеткепять лет. А вы сейчас живы только потому, что «это чудовище» вывело нас изловушки. Если я еще раз услышу от вас что-то подобное, я лично проверю,как золото вашего рода реагирует на кислоту.

Филипп замолчал, сглотнув. Он боялся Генри больше, чем инквизиции.

Я подошла к Марте. Служанка сидела ни жива ни мертва, кутаясь в тонкую шаль. —Марта, — я присела рядом. — Ты молодец. Ты спасла нас.

— Госпожа… — девчонка подняла на меня глаза, полные слез. — Я видела, как он…как Блаженный Томас заставил стену упасть. Это не бог, госпожа. Это… этоправда ваша сила?

— Это сила семьи, Марта, — я мягко коснулась её руки. — Просто запомни: в этоммире есть вещи, которые не описаны в книгах Ордена. И мы — одна из такихвещей.

Я вернулась к Семёну. Он сидел, прислонившись затылком к камню, и его аура,которую я всё-таки смогла разглядеть сквозь «шум», была изможденной.Оранжевый свет творца сменился тревожным, пульсирующим синим.

— Сёма, — я села рядом, чувствуя, как от него исходит едва уловимый запах озона,какой бывает перед грозой. — Поговори со мной. Ты ведь взрослый мужчина. Сколькотебе было, когда ты сюда попал? Двадцать?

— Двадцать один, мам. Через неделю после аварии исполнилось, — он открыл глаза.Теперь они не светились, но в них была такая глубина, что мне стало не по себе.Мы были ровесниками по телам. Я — двадцатипятилетняя маркиза, он —двадцатипятилетний «пророк».

Этот диссонанс резал без ножа. Я хотела прижать его к себе, погладить по голове,как маленького, но передо мной сидел человек, который прошел через ад водиночку. Пять лет он выживал, строя фильтры и чертя схемы, пока яглотала таблетки в палате.

— Прости нас, — прошептала я. — Прости, что мы не нашли тебя раньше.

— Вы не могли, — он слабо улыбнулся. — Я был «артефактом». Малахия прятал меня всамых глубоких подвалах. Он знал, что я из другого мира. Он нашел в архивахзаписи трехсотлетней давности о таком же, как мы. Тот человек называл себя«инженером» и пытался построить железную птицу. Его сожгли, но чертежиостались. Малахия хотел, чтобы я закончил его работу.

— Железную птицу? — Генри подошел к нам, присаживаясь рядом. — Самолет? В этомсредневековом дурдоме?

— Планер, пап. Просто планер. Но Малахии нужны были бомбардировщики.

Семён посмотрел на свои забинтованные руки. — Нам нельзя в Штальград. И в землид’Орсе тоже. Доминик пойдет по следу металла. Он вызовет «Охотников Ока». Этоспециальный отряд, у них доспехи из кости и дерева — они знают, как бороться стакими, как я. Нам нужно в Столицу.

— В Столицу? — Генри поднял бровь. — Там же самое гнездо инквизиции.

— Там Король Эдуард, — Семён выпрямился. — Папа, ты лечил его. Он обязан тебежизнью. В Столице мы сможем затеряться в толпе, а Король — единственный, ктоможет дать нам официальную протекцию против Ордена. К тому же… — он запнулся. —В королевской библиотеке есть вторая часть тех записей. О Воронке. Я должензнать, можно ли её вызвать снова.

Я увидела, как напрягся Генри. Тема возвращения домой была для нас самойболезненной. — Ты хочешь вернуться? — тихо спросила я.

Семён посмотрел на меня, потом на отца. Его взгляд стал бесконечно старым. — Тамосталась наша жизнь, мам. Настоящая. Где медицина не считается грехом, а инженер— это профессия, а не повод для канонизации. Но главное… я чувствую, что Воронкане закрылась. Она застряла где-то между мирами. И если она схлопнетсяокончательно, оба мира пострадают. Мы — как инородные тела ворганизме Эдельгарда. Мы вызываем воспаление.

Генри, как хирург, оценил метафору. Он кивнул, и я увидела, как в его глазахснова зажегся тот самый огонь исследователя.

— Значит, Столица, — Генри встал, протягивая руку сначала сыну, потом мне. —Реанимация этого мира отменяется. Переходим к радикальной хирургии.

Мы вышли из грота. Рассвет уже начал окрашивать небо в нежно-розовый цвет,стирая следы ночного кошмара. Снег здесь, ниже в долине, уже начал таять,превращаясь в грязные ручьи.

Я смотрела на свою семью. Мы были странной группой: барон-хирург сокровавленными руками, маркиза-ведьма с мудрыми глазами и их сын —живой магнит, чувствующий пульс земли. За нами плелся старый маркиз-паразит,который был нашим единственным легальным щитом.

— Едем, — сказала я, занимая свое место в карете.

Ганс хлестнул коней. Тяжелая махина тронулась с места, унося нас прочь от Серыхгор. Впереди была Столица, полная интриг и опасности. Но теперь мне не былострашно.

Потому что аритмия прошла. Наше общее сердце билось ровно, настраиваясь на ритмпредстоящей битвы.

----------------------------------------------------------------------------------------

В середине дня, когда мы проезжали через густой лес, Семён внезапновскрикнул и схватился за голову. «Остановитесь! — закричал он. — Прямо поднами… огромное скопление металла! Древнее! И оно… оно живое! Оно зовет меня!».Генри выскочил из кареты, но земля под колесами внезапно начала проседать,увлекая нас в очередную ловушку прошлого, скрытую под корнями старых дубов.