Арлинг не собирался навещать отца и тем более знакомиться со своими новыми родственниками. Он постоит в стороне, понаблюдает. Когда-то Регарди считал, что отец разрушил его жизнь, но с тех пор произошло слишком много событий, заставивших его изменить мнение. И прежде всего то, что сам Арлинг повлиял на судьбы других людей, уничтожив их жизни или надежду на будущее. Не было смысла в том, чтобы нарушать покой старости бывшего Канцлера. Тем более что, судя по словам Даррена, новой семье старшего Регарди и так досталось.

– Назначаю тебя ответственным, – наказывал Арлинг Сейфуллаху, когда тот провожал его глубокой ночью у ворот Красной башни. В конюшнях губернатора Регарди нашел еще одного вороного коня и забрал его себе вместе с гнедой кобылицей для Хамны. Никто не сказал ему ни слова, но злобные взгляды преследовали его повсюду. Терпеть императорского ставленника будут не всегда, главное вовремя почувствовать, когда в нем перестанут нуждаться.

– Будь осторожен с губернатором, – предупредил он Аджухама. – Я не могу взять тебя с собой, но ты должен помнить, что доверие губернатора может закончиться. Как и необходимость в твоих услугах. Заговор готовился не вчера, сейчас ты им просто удобен. Постарайся ни во что не вляпаться. Я вернусь через день.

– А где ты был весь вечер? – набросился на него Сейфуллах, который окончательно проснулся. – Даррен несет какую-то чушь о новых условиях перемирия.

– Да, договор я изменил, – кивнул ему Арлинг. – Где я был весь вечер? Убеждал губернатора, что принять новые условия в его интересах. Иначе через сутки я вернусь не один, а с женой.

– Так ему и сказал? – фыркнул Сейфуллах. – Дружище, не может все быть так плохо в твоей голове. Порошки там, мази какие покушай. Еще настойку пиона можно попробовать, тоже успокаивает. Какая жена?

– Сейчас она похожа на огромную сколопендру. Да ты ее видел.

Аджухам сглотнул.

– Ладно, я понял. Тебе надо побыть одному. Ты поезжай, отдохни, поброди по берегу моря, что ли, а потом возвращайся, и мы все обсудим.

– Если ты про договор, то он обсуждению не подлежит, – отрезал Регарди. – И я хочу, чтобы ты лично позаботился о принцах, когда их приведут утром. Обеспечь их всем необходимым и обязательно покажи врачам. Либо драганы, либо арваксы отрезали им языки. Потом найди корабль и отправь принцев домой. Это приказ, Аджухам.

– Ты не можешь мне приказывать, – возмутился Сейфуллах. – Вспомни, что произошло с теми другими парнями, о которых ты однажды решил позаботиться. Кажется, они сошли с ума. Может, лучше не трогать агодийских принцев? У них своя судьба, у нас своя.

– Бывай, дружище, – кивнул ему Арлинг. – Прощаюсь до завтрашнего вечера.

«Или навсегда», – добавил он про себя, вспомнив, что едет наугад. Губернатор и дипломатическая возня отняли драгоценное время, которое он протянул, возможно, добровольно. Количество сагуро в его голове страшило. Арлинг не понимал, почему черная септория не убивала их в том смысле, который имел в виду иман. Ожог на его новой руке, оставшийся после ликвидации метки имана, заживал плохо, отчасти потому что Регарди теперь редко снимал перчатку. Арлинг был уверен, что на итог септории то клеймо не влияло, а вот возможность шпионить за ним предоставляло отличную. В вопросах с сагуро свидетели были не нужны.

Утепленные сапоги и плащи, которые Хамна с Арлингом захватили с собой, не сильно грели привыкших к вечному теплу людей. Ночью Золотую Долину накрыли плотные облака, которые принесли мороз, сковавший землю, лошадей и путников. В пустынях Сикелии морозные ночи редкостью не были, но северный холод не обещал никакого компромисса. Он приходил надолго и собирал кровавую жатву.

Хамна не спрашивала, зачем они едут в поселок Сумрачный. Сосредоточенно глядела на карту, которую где-то раздобыла, и бормотала ругательства. Проводник бы не помешал, но Регарди опасался впутывать других людей. Он даже Сейфуллаха брать с собой не решился, хотя мысль такая возникла. Баракат сейчас напоминал осиное гнездо, оставалось надеяться, что Аджухам тоже успел превратиться в осу, и свои его не тронут. Они все играли в гонку со временем.

Плененные сагуро о своей сестре Нетленной рассказывать не хотели, приходилось действовать наугад. Главное – не думать о том, что в случае неудачи в Баракат он не вернется, а делить территорию Согдарии уже не будет иметь смысла. Нетленную могли предупредить, или император мог не выдержать натиска оставшихся двух сагуро. Или иман ошибался, а Нехебкай лгал, выпустив в мир людей других сагуро помимо тех четырех. Сам Змей прямые вопросы игнорировал, нарушая молчание, лишь когда безумие новых сагуро доставало его окончательно. Сейчас был как раз тот случай, потому что обезумевшие сагуро, разбуженные вопросами Арлинга о Нетленной и Богине Грез, решили играть в загадки, и голова Регарди разрывалась от информации о ночной дороге, которую собирал ему солукрай, мыслях о предстоящей септории и ерунды, которую болтали плененные божества.

– Отгадайте, что значит, – веселилась Тысячерукая. – Двое белых лебедей, у каждого по пять детей.

– Руки! – радостно вещал ей Сторм. – Давай другую, эта слишком легкая.

– Лови, – сразу откликалась Богиня. – Четверо братцев, высоки да тонки, держатся в месте, а пятый – в сторонке. Но чуть за работу приходится браться, четверо кличут пятого братца.

– Руки!

– Рука, – важно поправила его Тысячерукая. – Это важно. Там «руки», а тут «рука». Как моя рука у него. Самая лучшая, между прочим. Эх, ни одну руку еще никому не отрубили, неправильно это.

– Сев на корабль, не спорь с капитаном, – отозвался Нехебкай. – Заткнитесь вы оба.

– Мои загадки лучше, – проигнорировал его Сторм. – Ни за что не догадаетесь. «Без рук, без ног, а дерево гнет». Или вот еще одна: «Воет, свистит, ветки ломает, с ног всех сбивает».

– Ветер, – хмуро ответила Тысячерукая. – Легко.

– А вот эту не отгадаешь: «Отхлестал по щекам, настегал по рукам». Что это?

– Ну хоть руки появились, мне уже нравится. Тоже ветер.

– Я сказал, заткнитесь! – не выдержал Нехебкай.

– Давай свою загадку, древний, только не про змей.

Индиговый сопротивлялся недолго, потому что помешательством страдали все трое, заражая им и Арлинга.

– Черненько-маленько, на всех садится, царя не боится, – загадал Нехебкай, и Арлинг остановил коня.

– Блоха, – сказал он и, спешившись, зачерпнул пригоршню сухого снега, который усиливался по мере того, как они подъезжали к горам. Отер лицо. Облегчения не почувствовал.

– Нет, блох быть не может, я седла и сумки проверяла, – озадаченно сказала Хамна. Следующие три часа они ехали в молчании. Регарди обреченно слушал разбушевавшихся сагуро, которые перешли на сказки, и с грустью вспоминал дни, когда в его голове жила только Магда. У всего есть цена, особенно у того, что достается бесплатно.

К поселку они подъехали в третьем часу ночи. Воздух дрожал и волновался, небеса сыпали редким снегом, высоко в горах, которые нависали над селением со всех сторон, прокатывались раскаты грома, но в самом Сумрачном царила тишина. Ряд домов замер вдоль единственной улицы, вьющейся серпантином мимо дворов. Не пахло дымом очагов, не лаяли собаки, не ревел скот, не было слышно людского говора или даже дыхания. Лошади волновались уже давно, и Арлинг с Хамной оставили их у ворот, которые были распахнуты.

Первая мысль была о том, что навещать отца ночью, пусть даже с целью понаблюдать, – глупая затея. Арлинг настолько отдалился от человеческой жизни, что не подумал про очевидное: ночью люди спят. Вторая мысль была о беде. В поселке Сумрачный творилось неладное.

Толкнув дверь ближайшего дома клинком, он легко отворил ее – то же самое Хамна проделала с дверью соседней усадьбы. Засов оказался выломан. Скользнув внутрь, Арлинг прошел вдоль стен, защищая спину, но дом был пустым уже как минимум сутки. На месте лежали ценные вещи, оружие, утварь, однако сами люди отсутствовали. Подумалось о разбойниках, вроде банды работорговцев Черного Генриха, которая встретилась им на побережье, но бандиты просто обязаны были взять украшения. В спальне того дома, куда зашел Арлинг, он нашел шкатулку с сережками и кольцами. В то же время в конюшне, примыкающей к дому, были заметны следы драки, а на полу он нашел кровь. Очевидно, что напавших на поселок интересовали сами поселенцы. Но не побрезговали они и домашними животными, забрав даже собак из будок. Хамна нашла несколько брошенных ошейников.

– Говорят, что раньше здесь находился могильный курган, – прошептала она, оглядываясь. – А сейчас будто мертвецы с собой живых забрали.

«Именно мертвецов мы и ищем», – хотел было сказать Арлинг, но промолчал. У каждого из наемных убийц было свое отношение к смерти и мертвецам. Хамну трудно было испугать живыми, однако мертвые ее тревожили. Регарди вспомнил, как нашел ее, смертельно больную, в Туманной башне, где она провела не один день, валяясь рядом с трупами, и понял, что у нее нет права осуждать ее за страх перед мертвецами.

Наконец, он нашел применение Сторму и, позвав его, попробовал разогнать снежную пелену, которая сбивала с толку. Вышло плохо, сагуро Северного Ветра подчиняться не желал, но поднявшийся легкий бриз тоже сослужил службу. До Регарди долетел запах крови, и он сразу определил нужное направление.

– Там, – указал он за сопку, покрытую ощетинившимися елями. Наверное, в темноте они напоминали черные пики, Арлинг же слышал, как ветер играет обледеневшими иголками, окутывая его ароматом снега и хвои. Елки едва слышно звенели, и этот звон замерзших веток скрывал человеческий шепот, который поначалу показался ему слуховой галлюцинацией.

– Поможешь, прыгну с обрыва, – пообещал он Сторму. – Может, не здесь, но мы обязательно с тобой полетаем.

Северный Ветер долго уговаривать не пришлось, потому что к тому времени Сторму стало скучно. Заглянув за еловый холм, он рассказал Арлингу все, что увидел, и от нарисованной картины отросшие волосы Регарди едва ли не встали дыбом. Смертью удивить его было трудно, а вот мясницкие дворы и побоища – все места, где земля была обильно полита человеческой кровью, вызывали оторопь и горечь. Закоченевшие трупы, которые начали встречаться им уже у подножья, не могли помочь ему достигнуть человеколюбия, но Арлинг ускорил шаг, оставив Хамну позади. Она задерживалась, осматривая тела, он же знал: древних мертвецов среди них не было. Трупы лежали здесь самое позднее неделю, но некоторых умертвили совсем недавно, и не все части тела имелись у них на месте.

– Руки! – сокрушалась Тысячерукая. – Знают, что надо забирать!

Сагуро ошибалась, у некоторых отсутствовали ноги, у других головы. Какие-то тела и вовсе были выпотрошены.

Вопросы отпали, когда Сторм рассказал о просеке в лесах за холмом, которую оставили не человеческие топоры. Огромное тело проползало тут совсем недавно, но как тщательно ни принюхивался Арлинг, Магду он не чувствовал. Она пропала, и его воспаленный мозг хотел винить в этом воронов, терзавших Фадуну во время их последней встречи. Хамна рассказала, что видела след Салуаддин на границе обрыва, а также поломанные кедры, где та застряла, но самой сколопендры в лесах близ реки Дикой она не встречала. Салуаддин загадочно исчезла. Это было подозрительно и тревожно.

Но пока все мысли Арлинга оказались сосредоточены на том, что происходило за холмом, в луговине, обильно заваленной человеческими останками, уже присыпанными снегом. К деревьям по окраинам поляны были привязаны еще живые люди – человек двадцать, от которых даже на большом расстоянии разило дурманом. В нем угадывались нотки растений, в этой части света не произрастающих. Люди крепко спали, с каждой минутой приближая час своей кончины – от обморожения многие во сне перейдут к смерти.

Арлинг не смог посчитать, сколько мертвецов было собрано на поляне. Где-то трупы уложили один на другой, в других местах побросали хаотично. В отдельной куче лежали животные. Но помимо мертвецов и привязанных к деревьям спящих Регарди чувствовал еще шесть бьющихся сердец. И, кажется, они принадлежали тем, кто все это затеял.

Ученики имана потеряли рассудок уже давно, здесь же, в заснеженных еловых лесах, полностью отдались безумию черного солукрая.

– Если ты будешь об этом думать, ничего не изменишь, – прошептал Нехебкай, но Арлинг не нуждался в его утешениях. Он был виновен уже давно. Кажется, существовал только один способ, как все исправить, хоть ему и не хотелось признавать правоту имана.

Пятеро кучеяров сидели на корточках над телом еще живого Аллена, у которого был вскрыт живот, и вытаскивали из него внутренности. Етобар не был связан и не оказывал сопротивления. Лишь бормотал молитву на керхар-нараге, но вместо Нехебкая, которому была посвящена старая кучеярская молитва, называл имя Магды. Иногда ученики имана передавали по кругу ковш с кровью, из которого по очереди отпивали. Один раз дали глотнуть и Аллену, который лишь захлебнулся, тут же потеряв сознание. Арлинг навсегда запомнит их имена: Каюм, Блай, Дардан, Йоль и Элти, ведь они станут клеймом, которое, в отличие от клейма имана, свести он никогда не сможет.

Регарди не знал, был ли среди пленных селян, привязанных к дереву, его отец, или Элджерон Регарди лежал где-то среди трупов без ног или головы. Накрывшая его пустота обычно предшествовала смерти. В данный момент должны были умереть шестеро.

– Я сам все сделаю, – прошептал Арлинг Хамне. – Ты займись пленными. Им дали настой из семян ясного корня. Они сами проснуться не смогут, попробуй снег или ледяную воду. Потом вернись в деревню, возьми сани и начинай таскать их в деревню. Им не нужно видеть все это, когда они очнутся. Я присоединюсь, как закончу.

Хамна коротко кивнула и покралась к ближайшему пленнику. Как и Арлинг, она была сотни раз виноватой. И неважно где, когда и кого – смерть везде одинакова. Регарди был ей благодарен, что она ничего не сказала. Значит, свою семью етобаров Хамна отпустила в прошлое, потому что на Аллена даже не взглянула.

Арлинг же достал амулет Видящей и, задрав рукав, порезал себя его острым углом от локтя до запястья. Он чувствовал – Нетленная затаилась рядом.

– Будут тебе твои руки, – прошептал он Тысячерукой, направляясь к кучеярам и уже не скрываясь. Клинок Махди звенел в ножнах, но Регарди казалось неправильным использовать его против учеников имана. Тем более, что молодые кучеяры не спешили хвататься за оружие. Ремни с саблями они сняли, отложив в сторону, но Арлинг чувствовал, что у каждого имелись ножи – за голенищами сапог, на шнурках на груди.

– Иди к нам, мы тебя ждали, – позвал его Блай, когда Арлинг вошел в круг света слабо горящего костра. Дрова давно не подбрасывали, и огонь должен был вот-вот потухнуть. Как и чьи-то жизни.

– Что вы делаете? – спросил он, обходя кучеяров по кругу. Аллен пришел в себя, но на его появление не среагировал.

– Гадаем, – улыбнулся Йол. – Наша драгоценная не приходит уже второй день, хотя мы приготовили для нее столько угощений. Ей нужно расти. Внутренности нашего брата показывают, что Великая в беде. Мы собирались искать тебя. Твоя кровь точно ее позовет.

– И давно вы так «кормите» Великую?

– Как только она позвала нас, – фанатично ответил Блай, и Регарди решил больше не ждать. То, что с Фадуной-Салуаддин случилась беда, он и так знал.

Отпустил все мысли, разогнал сагуро, запер Нехебкая. Сделался инстинктом и движением. Мгновения стали короткими и быстрыми, словно искры. Каюм бросился первым, атаковав его ножом из полуприседа, но Арлинг знал наперед каждое его движение. Рука Тысячерукой была особенно быстра и, захватив запястье Каюма, рывком вывернула его, заставляя бросить нож. Однако болевой порог у фанатиков очень высок, и давление на болевую точку на запястье не заставило того выпустить клинок. Слыша, как двое других кучеяров подобрали свои мечи, готовые вступить в драку, Арлинг выполнил быстрый разворот и, действуя на скорость, перекинул Каюма через бедро, бросив того на спину. Обездвижил ударом в лицо, выхватил из расслабленной ладони нож, но перерезать горло не успел, так как слева атаковал Блай. Регарди метнул нож Каюма в Йола, который подбирался справа, попал тому в плечо и вернул внимание к Блаю, отбив его клинок уже своим оружием.

Кокун был вершиной тех преимуществ, которые можно было извлечь из слияния в одном оружии кинжала, серпа, веревки, грузила, а также крюка. Арлинг обнаружил его в вещах, приготовленных иманом для убийства сагуро, и на этот раз помянул учителя добрым словом. Кокун понравился ему с первого момента знакомства, и Регарди не раз использовал его на заданиях имана. Прямое короткое лезвие позволяло наносить быстрые колющие удары, а соседним изогнутым можно было сдергивать с седел всадников, цепляться им за стену или наносить дуговые удары. Подавшись навстречу Блаю, Арлинг защемил его клинок между прямым и изогнутым лезвием, фиксируя его в развилке кокуна. Затем, повернув кисть, отклонил траекторию меча мимо себя и, сделав Блаю подсечку, нанес кольцом, который соединялся волосяной веревкой с рукоятью кокуна, мощный удар по голове кучеяра. Не прерывая движения, стремительно опутал веревкой его шею и нанес решающий укол сверху вниз прямо в сердце. Выхватив нож из-за ремня падающего на землю Блая, отправил клинок в надвигающегося Йола. Тот попробовал отразить его мечом, но рана в плече смазала движение, и нож вонзился в шею, остановив Йола навсегда.

Арлингу все-таки пришлось достать меч Махди, потому что Дардан и Элти атаковали его ядовитыми дротиками. Какие-то он отразил клинком, от других ушел в прыжке, сокращая дистанцию с противниками. Регарди еще находился на земле, когда на него с криком прыгнул Дардан, атакуя мечом сверху. Арлинг замешкался лишь на секунду, услышав, что кучеяр выкрикивает имя «Магды».

Любое промедление в бою стоит жизни, и Регарди едва успел отклониться в сторону, но быстро пришел в себя и заблокировал меч Дардана, зажав его между рогами-лезвиями своего кокуна, как и меч Блая. Элти уже был рядом, готовый выручать товарища, но Арлинг не был тем воином, который использует только честные приемы боя. Выбросив из рукава порошок со жгучей смесью, он задержал дыхание, ослепляя Элти. Одновременно отклонил движение зажатого меча Дардана мимо себя и набросил на него удавку из веревки. Кувырком ушел в сторону, затягивая петлю и увлекая Дардана за собой на землю, где сломал ему шею. Затем догнал плутающего по поляне ослепленного Элти. Быстрое движение – и собственный нож кучеяра уже торчал из его спины. Выдернув лезвие и убедившись, что Элти мертв, Регарди вернулся к бессознательному Каюму, закончив с ним одним ударом.

Какое-то время Арлинг стоял над телами пятерых учеников, старательно прогоняя шепот сагуро, которые до конца дней будут напоминать ему о его ошибках и сожалениях. Казалось, еще недавно Регарди верил, что черный солукрай вовсе не так уж черен, и его можно контролировать. Когда он убеждал имана, что вернет ученикам разум, Арлинг верил, что у него есть время. Оно резко закончилось здесь, на берегах Согдарии. Казнь этих пятерых вырвала что-то из него, как вырывают крюки, слишком глубоко впившиеся в плоть.

Пламя схватки утихало, но Арлинга же начинал атаковать другой противник – холод. Ночь заканчивалась, приближаясь к своему апогею – морозному утру. Перед рассветом температура воздуха в Согдарии всегда опускалась, и Регарди поспешил прочь от мертвецов к живым. Хамна еще перетаскивала пленных, и ей нужна была помощь, однако рядом с Арлингом оставался еще один полуживой, который требовал его внимания.

Черная септория для Нетленной началась давно, в тот момент, когда Регарди вступил на землю древнего могильника. Но сагуро оказалась хитрее своих предшественников и спряталась, затаившись в засаде. Арлинг едва не попался, когда наклонился к еще живому Аллену, собираясь отправить его к пятерым кучеярам. Бывший етобар, а вернее, Нетленная, которая почему-то выбрала умирающего кучеяра, а не молодые тела учеников, выплюнула в Регарди струю ядовитой капсулы, которую разжала в зубах.

В самых важных боях побеждают не умением. Арлинг интуитивно почувствовал опасность, выбросив вперед руку, которая приняла на себя струю яда, предназначенного в лицо. И так случилось, что той рукой оказалась его новая конечность, украденная у Тысячерукой. Ей уже доставалось от имана, теперь она получила и от сагуро. Яд прожег перчатку и кожу до кости, прежде чем Регарди понял, что нужно сделать. В голове вопила Тысячерукая, возмущенная столь отвратительным обращением с рукой, которую она по-прежнему считала своей, Арлинг же снова повиновался интуиции, которая за последнее время выручала его слишком часто, чтобы считать это случайностью. Погрузив раненую руку во внутренности Аллена, он отдал умирающему етобару свою боль, чувствуя, как черный солукрай разливается по замороженному полю с мертвецами, и радуясь, что Хамна с последними пленными на санях как раз скрылась за холмом.

– Ничто не убивает быстрее, чем осознание, что ты достиг конца своего пути, – сказал он Аллену, который уже давно умер. Однако Арлингу ответила Нетленная:

– Я позволила огню души моей разгореться, бросила в него все, а она не пришла, – речь Нетленной, сопротивляющейся черной септории, уже отдавала безумием. – Ты, как нож, ранишь, каждой стороной. Не видишь этого, но смеешься, когда льются кровь и слезы. Ты странный и чужой, старый и молодой. Живой и мертвый.

Нетленная была всего лишь сагуро, и тоже ничего не знала о смерти. Она не могла ничего рассказать ему о той, что в его интересах находилась на втором месте после Магды.

– Он высок, как ель, и черен, как печной уголь, – прошептала Нетленная губами Аллена, явно проигрывая септории Арлинга. – Не плачь – замолкни. Он придет. Станешь плакать – тебя съедят.

– Тьма ищет то, что нужно тьме, – закончил за нее Регарди, поднимаясь. – Мне осталось найти последнюю. Передай ей, что я тороплюсь.

Он не смеялся, когда лились крови и слезы, но в одном Нетленная все же была права: Арлинг чувствовал себя и глубоким стариком и рожденным заново одновременно.

В деревню смущенно проникал рассвет, заливая стыдливым розовым светом замороженные дома, остывшие за те дни, что они стояли без людей. Не все освобожденные Хамной сумели прийти в себя. Дюжина оставшихся в живых людей собралась в самом большом доме, где Хамна растопила печь, пытаясь согреть помещение.

Другие восемь тел уже вынесли на улицу – они умерли от обморожения и слишком большой дозы дурмана уже в поселке. И среди них была новая жена Элджерона Регарди, а также его старший сын, от которых едва сумели оторвать старика, чтобы увезти в дом с мороза. Сам бывший Канцлер, несмотря на преклонный возраст, легче других отошел от снотворного яда. В его дыхании Арлинг чувствовал много болезней, но больше не ощущал ничего – ни радости от встречи, ни ненависти за прошлое. Элджерон сидел в стороне от других, прижимая к себе дочек. Девочки не плакали, лишь мрачно глядели на высокого слепого мужчину, который, взяв табурет, в задумчивости подсел к ним, понимая, что ему нечего сказать. Регарди почистил снегом одежду, как мог, но ему казалось, что кровь молодых кучеяров осталась на нем навсегда. А его новая рука снова была ранена – будто у нее на роду было написано всегда находиться в таком состоянии.

– Мы благодарны тебе и твоей жене, – первым нарушил молчание Элджерон, – но мы из Сумрачного не уйдем. Я уже стар для того, чтобы искать новый дом в третий раз. Остальные со мной согласны. Мы все отверженные, ссыльные. Сумрачный всегда находился на границе миров, в Согдарии же нас казнят. Здесь будут навеки лежать наши родные, мы останемся с ними. Те страшные люди пришли внезапно, также быстро ушли туда, куда уходит всякое зло. Они не успели очернить это место. В древности за тем холмом находился большой могильный курган, но хоронить на нем перестали еще задолго до того, как Седрик назначил меня Канцлером. С мертвыми спокойнее, чем с живыми.

Старик резко махнул рукой у себя перед лицом, будто отгоняя мороки прошлого.

– Своих мы похороним, остальных, видимо, похитили из соседних деревень. Как придут за мертвецами, так отдадим. А нет, так снег нам в помощь.

Арлинг не знал, почему отец решил, что Хамна его жена, но перечить не стал: для правды было другое место и другое время, он же явился сюда за иллюзиями.

– Вас всего двенадцать, как вы переживете зиму? Весь скот перерезали.

– Зато погреба и деньги не тронули, мы запасливые. А насчет людей не волнуйся. Сумрачный никогда не бывал заброшенным, место проходное. Вернутся охотники, солдаты с войны. Слыхал о перемирии? Тяжело будет. Они в битвах выжили, а родных дома потеряли. Но мы справимся. И я тоже. О новом наследнике тоже болтают. Подождем. Мы всегда ждали.

Слезу катились по щекам Элджерона давно, но он будто не замечал их. Регарди же понял, что бардак в голове отца был еще хуже, чем в его собственной.

– У тебя есть еще один сын, – хрипло произнес Арлинг, выпрямляясь ближе к свету. Повязку с глаз он снял еще в Баракате. У него отросли волосы, которые он собирал в короткий хвост, лицо прорезали морщины, выжженные сикелийским солнцем, лоб и правую бровь рассекал старый шрам, нос давно сломан, еще один шрам жил на подбородке, хрящ левого уха изменен из-за давнего перелома. Он не знал, что в нем осталось от внешности молодого Арлинга, возможно, цвет глаз, а может, тот Арлинг уже давно умер.

– Нет, – покачал головой бывший Канцлер. – Теперь у меня только мои девочки, и я буду беречь их больше всего на свете. Сына больше нет.

Арлинг хотел спросить, как же насчет того, первого, но вдруг понял, что нужно остановиться. Он ведь пришел сюда за иллюзиями.

– Ты давно живешь, мудр и опытен, – сказал он после паузы, в течение которой сражался с голосом, который вдруг отказался повиноваться. – Где мне найти Богиню Грез?

– Грезам предаются люди, которые не нашли места в жизни, – ответил Элджерон Регарди, почему-то не удивившись вопросу. – Ты не стар, у тебя еще есть шанс найти свое.

Арлинг должен был попытаться, и он это сделал. Ком в горле прошел, прошлое, сжавшее ледяные пальцы на сердце, тоже успокоилось, решив его отпустить. Можно было не тревожить старика, он ведь и сам знал, что делать.

Регарди уже собирался уходить, когда отец его окликнул:

– Я не успел дать этот совет сыну, но, возможно, он пригодится тебе. Есть четыре истины, которые помогают найти место в жизни и преодолеть иллюзии. Тебе нужен путь, с помощью которого возвращаются к основам и возрождают начала. Долг – то, с помощью чего совершаются дела и устанавливаются заслуги. У тебя должен быть план – с его помощью ты избежишь ущерба и добьёшься выгоды. И еще нужна суть – то, с помощью чего ты сохранишь достигнутое. Если в действиях не согласовываться с путем, а в поступках не согласовываться с долгом, то пусть, кто и занимает высокое положение, беда непременно настигнет его.

Арлинг не стал спрашивать, имел ли в виду бывший Канцлер себя или кого другого, но слова ему понравились.

– Я должен был сказать эти слова своему Арлингу, – произнес старик. – Он всегда жил в иллюзиях. Мой мальчик умер таким молодым, ему было всего шестнадцать.

Как и мне тогда, подумал Регарди и, поцеловав старика в лоб, вышел из дома.

Постоял какое-то время под открытым небом, пытаясь слушать звезды. Тучи рассеялись, забрав с собой снег, ветер и запах крови. Пахло рассветом и надеждой. Арлинг опустился на колени и, зачерпнув снежной крупы, отер ею лицо. Сзади послышались шаги Хамны, скрипящие по свежему зимнему покрову, но наемница подошла к нему не одна. Самая хитрая из вырвавшихся на свободу сагуро уже была здесь, дышала ему в затылок. Возможно, он успеет, и император сохранит свой рассудок для Арлинга. Начиналась последняя септория Регарди. На розовый снег упали красные капли – амулет с глазом Видящей напился его крови в очередной раз. Ему хотелось надеяться, что в последний.

– Пойдем, – позвал он Хамну и протянул ей руку. – Без твоей помощи не обойтись. Пожалуйста, не спрашивай меня ни о чем. Просто так надо.

Акация оглянулась на дом с заснувшими людьми, на конюшню, где отдыхали кони, зовущие обратно в дорогу, посмотрела на холм, за которым лежали горы трупов и откуда уже слышался вой волков. До весны те мертвецы не долежат. Потом кивнула. По его тону она почувствовала, что таких просьб больше не будет.

Тело сопротивлялось каждому движению. Куда легче было отправить его в бой, чем погрузить в мирную жизнь. Регарди привел Хамну в крайний дом поселения – на всякий случай подальше от выживших. Крепкая усадьба с дворовыми постройками, просторным домом и даже собственной мельницей. Арлинг мог бы поселиться в нем с Магдой там, в его воображаемом мире.

Открыв калитку, они немного постояли, поливаемые золотисто-розовыми лучами зимнего солнца, и каждый думал о своем упущенном счастье.

Затем Регарди принес дров и воды, а Хамна нашла в сундуках платье для себя и костюм для него. Парадная одежда была почти не тронута – хозяева явно больше времени проводили в трудах и заботах, чем на праздниках. Топить баню полностью было долго, и они обошлись тем, что растопили в ней печь и слегка подогрели воду. На этот раз Хамна его не стеснялись. Оба помылись в одном помещении, быстро и по-деловому. Подгоняли холод и септория, которая к тому времени захватила и Хамну. Уже привычно наемница перевязала ему руку, помогла застегнуть пуговицы на кафтане, повязать шейный платок. Арлинг затянул ей корсет и пояс, помог уложить волосы парика, который Хамна нашла в вещах хозяйки и решила использовать для образа. Оружие оба сложили на лавке у порога, рискнув провести септорию без него.

Дом согревала огромная печь, на которой также и готовили. Ни Арлинг, ни Хамна опыта в приготовлении пищи таким образом не имели, но решили импровизировать. Сходив в погреб, Арлинг нашел муку, соль и пшено, на кухне припасы тоже имелись, но успели замерзнуть. Хамна обнаружила свечи и две масляные лампы, украсив их светом оживший дом. Стало тепло, но только снаружи – внутри Арлинга по-прежнему царил холод. И страх – ему казалось, что он делает что-то не так.

Решили сварить кашу и налепить простых лепешек на воде с солью – то, чему научила их походная жизнь. Готовили молча и сосредоточенно, слушая тихое морозное утро и далекий вой волков, которые, нажравшись мертвечины, когда-нибудь заглянут и к живым людям. Вместо чая заварили в котелке листья смородины и малины – то, что нашли в припасах на кухне и что замерзнуть не могло. Кучеярка долго недовольно нюхала варево, потом добавила в их «чай» семена укропа и щепотку перца с куркумой. Хозяйка специи явно любила, за что Хамна помянула ее добрым словом. Они не знали живы ли владельцы, остались ли за курганом или умерли уже в поселке. В любом случае прежней жизнь в этом доме уже не будет.

Одежда была Арлингу мала, и рукава кафтана задирались едва ли не к плечам. Когда он садился за стол, ткань на спине не выдержала и затрещала. Сапоги он решил оставить те, которыми снабдил его иман – по крайней мере, они сидели идеально. У Хамны была другая ситуация. Судя по костюмам, в доме когда-то жили маленький высохший старичок и его добродушная жена-пышка. Арлинг чувствовал – то были хорошие люди. Высокий жилистый Регарди и стройная Акация служили их полной противоположностью, начиная с того, что хорошими никогда не являлись. Зато умели притворяться – искусство, которое всегда шло рука об руку с умением убивать.

Хамна добавила перец повсюду – и в кашу, и в лепешки, за что Арлинг был ей благодарен. Теперь еда хоть как-то напоминала дом. Накрыв стол скатертью и выставив из буфета расписную керамическую и стеклянную посуду, явно хранимую для торжественных случаев, они вытащили из печи свои лепешки и кашу и принялись жевать, впрочем, не испытывая от еды особого удовольствия. Хорошо, что поспел «чай», которые помогал проталкивать внутрь сухие кусочки передержанной в печи лепешки. Каша же, наоборот, не доварилась, но оба торопились, решив, что и так много времени отдали приготовлению домашнего ужина.

Арлинг чувствовал, как утекают минуты, отчаянно пытаясь сообразить, что делать дальше. Богиня Грез смеялась, сагуро в голове Арлинга молчали, недовольные появлением новой соседки – Нетленной, которая выясняла отношения с Нехебкаем. Помочь ему было некому.

– Колбасу у Марты больше не берем, жесткая, – протянул Арлинг, плесканув себе и Хамне еще «чая», вкус которого он даже распробовал.

– Да, дорогой, – в тон ему ответила наемница. – И творог у нее кислый. А ты слышал, что Гастонсы пчел собираются разводить? Может, и нам стоит?

– Посмотрим, как рухлядь продаваться будет. Цены на белок и куниц вниз пошли, попробуем этой зимой соболя бить. Глядишь, и новые серьги тебе по весне купим.

– Да зачем мне эти побрякушки. Давай лучше работника наймем, ты уже немолод, без помощника трудно. В следующем году надо больше моркови посадить, а то вдруг снова дождливое лето будет. Сколько урожая сгнило.

Помолчали. У обоих сердца колотились так, будто они в полдень бежали по крутым барханам Карах-Антара. С Арлинга катил пот, взмокла и Хамна. О чем говорят те люди, чья жизнь проходит вне войны, убийств и смертей? О чем они мечтают, как думают? Арлинг понял, что проигрывает, и с отчаянием потянулся к Индиговому. Змей пусть и испортил себе репутацию человеколюбивого божества, но явно знал о простых людях больше, чем Регарди.

– Ты видела нашего сына? – спросил Арлинг, внезапно почувствовав искру. Подсказал ли Нехебкай или какой сагуро вмешался, но черная септория начала кружиться, затягивая в свой омут не только исполнителей, но и ту, на кого была нацелена.

– У себя играл, – нахмурилась Хамна. – А ты почему спросил?

– Он ведь всегда рядом крутится, когда ты лепешки печешь. Да и спать ему пора. Вот я и подумал, странно, что его рядом нет.

– Так пойдем поищем, – сказала наемница, вставая. – Маленький, ты где?

– Где ты, Ронни? – спросил Арлинг, чувствуя, что окончательно переступает черту.

Взяв по свече, они принялись бродить из комнаты в комнату, окликая своего несуществующего сына по имени Ронни. Всем сагуро в его голове игра понравилась, даже Нетленной, которая и выдала подсказку: «А ты в сундуке посмотри, в том, что на гроб похож».

– Какой из сундуков в этой комнате напоминает гроб? – спросил Арлинг Хамну. Та же ответила, ничему не удивляясь:

– Вон тот здоровый под окном. Тело в него поместится.

Крышку Регарди открывал с усилием. Богиня Грез заметалась в панике, потому что Акация воскликнула:

– Маленький мой, ты зачем сюда забрался? Завтра играть будем, а сейчас спать пора. Не бойся, папа тебя вытащит, мы тебя помоем и в кроватку уложим.

Арлинг протянул руки к малышу, которого ощутил почти физически. Он был именно таким, каким мог быть его первенец. Волосы светлые, но глаза черные – в мать. Осторожно протянув руки, Регарди вытащил малыша из сундука и успел пройти с ним до середины комнаты, прежде чем «малыш» заорал – голосом вполне взрослого парня.

Свалившись с рук Арлинга, молодой мужчина, прятавшийся в сундуке то ли от сумасшедших учеников имана, то ли по другой причине, брякнулся о пол, тут же вскочил на ноги и прыгнул в окно, сломав ставни. Захрустел снег, затрещали кусты. Вслушиваясь в учащенное дыхание беглеца, Регарди подумал, что тоже бы испугался. Они с Хамной говорили и выглядели хуже, чем пятеро безумцев, вырезавших деревню. По крайней мере, сам Арлинг предпочитал сторониться тихого сумасшествия.

Притянув Хамну к себе, Арлинг тепло обнял ее, но не отпускал до тех пор, пока не услышал шаги Богини Грез, которая, вызванная септорией в этот мир, кралась, ползя по стене, надеясь, что слепой Регарди ее не заметит. Стащив с Хамны парик, он запустил его в огромного таракана, который уже почти скрылся в щели на потолке. Парик сослужил добрую службу, сбросив усача прямо под ноги Арлингу. Скрипнул сапог, лопнул хитин, чавкнули внутренности.

– Спасибо, – прошептал Регарди в уже настоящие волосы Хамны, которые, пусть жесткие и короткие, но нравились ему куда больше длинных и гладких искусственных локонов. Что бы там Хамна ни думала о том, что произошло в этом доме между ними, она то оставила при себе. И за это Арлинг был ей благодарен.

А вот что делать с безумными сагуро и одним таким же не очень ментально здоровым древним богом в своей голове, он еще не придумал.

Они покинули поселок к вечеру следующего дня, перестреляв и истребив всех волков, каких смогли достать в округе. Мера была временная и, возможно, смысла не имела, ведь на место одних хищников всегда приходят другие, но так Арлингу было спокойнее. Тела учеников и тех жертв, что не забрали поселковые, сложили в кучу и подожгли. Запах горелой плоти преследовал Регарди всю дорогу до Бараката. Была она долгой и холодной, а на душе у него выли те самые волки, которых он перестрелял так же безжалостно, как и любых своих врагов. Горький пепел оседал на сердце после свидания с отцом, но, кажется, он начинал верить, что когда-нибудь тоже найдет свою деревню отверженных.