К воротам его провожала целая свита, но большинство держалось на отдалении. Только Сейфуллах да губернатор Сатлтон мелькали за спиной, пока Арлинг широким шагом направлялся к группе воинов, выбранных для Святого Боя. Обоих впечатлила императорская бумага, где было указано имя Регарди, и если Сейфуллах хотел знать, откуда Арлинг раздобыл такой документ, Сатлтону же были нужны гарантии, что императорские войска прибудут вовремя. По крайней мере, у него появилось надежда.

– Ждите, – только и сказал ему Регарди, после чего повернулся к Сейфуллаху:

– Забыл сказать про огнеметы. На одном из холмов у города я закопал три ящика с бамбуковыми огнеметами, которые должны были достаться арваксам, но не достались. Будет возможность, заберите их оттуда. Долго они там не пролежат.

– Какие огнеметы? – уставился на него Сейфуллах. – Подозреваю, что ты не за протезом ходил. Что еще знаешь?

– Знаю, что Клариссу могут отравить, – Арлинг повернулся к генералу. – Если вам дорога дочь, отправьте ее из города при первой возможности. Помолвку лучше отложить.

Выл ветер, солнце, спрятавшееся за тучами еще утром, мрачно катилось к горизонту, небо бросалось редким колючим снегом. Вороны уже не скрывали свой прямой интерес в скорой человеческой смерти. Они нетерпеливо нарезали круги над долиной, задевая крыльями рвущиеся от ветра городские флаги на сторожевых башнях. Арлинг поежился. Он отвык от холода и снега навсегда, душа и тело стремились к жарким пескам и зною. Его черная рука пахла горелой плотью, но впервые ощущалась своей. Что до боли, то она давно не имела значения.

Двадцать солдат, выбранных для Святого Боя, были похожи на молодых бычков у ворот мясника. Рядом стоял священник и читал молитву Амирону. Регарди даже обрадовался совпадению. Это был именно тот самый священнослужитель, который в Вольном помогал вызвать Тысячерукую. Вполне вероятно, что Арлинг был последним человеком, которого священник хотел бы видеть, но сам Регарди обрадовался. Внутри все шептало о черной септории. Ее время приближалось быстрее, чем снег таял на коже и одежде людей, собравшихся перед воротами. Сквозные двери проходили через все три городские стены и заканчивались узкой решеткой, которую преграждал огромный каменный блок, поднимаемый рычагом.

– Помолимся, дети мои, господу нашему Амирону, – вещал священник солдатам, не замечая Арлинга со свитой. – Перед Святым Боем от всего сердца простим всех, на кого держим обиду, чтобы стань абсолютно свободными в жизни и смерти. Повторяйте за мной. Пусть наша любовь, сила и свет наставляют и утешают в трудном пути. Мы любим господа нашего Амирона, Отца Небесного, а он любит нас. И мы счастливы. Повторите, дети мои. Мы счастливы умереть за Господа и Владыку!

Арлинг положил свою черную обожженную ладонь ему на плечо, отчего священник подпрыгнул от неожиданности:

– Рад встречи с тобой, доран Петр, – улыбнулся ему Регарди, понимая, что улыбка вышла не очень дружелюбной. – Мне снова нужна твоя помощь.

– Изыди, дьявол! – пролепетал священник, но убежать ему не дала охрана губернатора, который не знал, как себя вести с императорским наследником и постоянно оглядывался на Аджухама.

– Что ты задумал? – набросился на Арлинга Сейфуллах, забыв о субординации. – Хватит уже, пошли на стену, сверху виднее. Что ты к этому жрецу прицепился? Пусть он выполняет свою работу. У нас свои дела имеются.

– Сейчас я расскажу вам, что нужно делать, – сказал Арлинг тоном, который позаимствовал у Нехебкая. – Ты отправишься на стену, а я – за стену. Эти солдаты разойдутся по казармам до следующих приказов, я же встречусь с арваксами один и проведу Святой Бой по своим правилам. Мне нужен только этот священник и два лучших коня. Я бы предпочел парфянскую породу любой масти, доран Петр пусть выбирает сам. Если кто-то мне помешает, отправится на гильотину. Даже ты Сейфуллах. У меня дело государственной важности.

И про себя добавил: «Спасти императора от безумия и всех нас от сагуро».

– Я с ним никуда не поеду! – закричал священник. – Он же дьявол! Вы кого в город пустили!

Но дорана Петра никто не слушал, среди губернаторской свиты поднялся возмущенный крик, Арлинг же склонил голову и положил руку на рукоять меча, отстегнув чехол ножен. Сейфуллах сдался первый, почувствовав его настрой. Зная его не один год, он понял, что если Регарди задержать, все может обернуться насилием – остановить Арлинга никто не сможет, а вот жертвы появятся уже по эту сторону стены.

– Как у нас говорят, у быка не старится морда, а у героя сердце, – сказал Аджухам, наигранно вздохнув. – Буду ждать тебя к ужину, отец. Повар обещал удивить нас шербетом.

Еще полчаса ушли на то, чтобы до всех присутствующих дошло намерение Арлинга, а также на поимку священника, который таки удрал.

– Я сам объявлю арваксам о нашем решении, – заявил Арлинг, принимая древко с ритуальным стягом, который должны были нести солдаты, выбранные для Святого Боя.

Конем он остался доволен. Крупный, красивый, горячий, с хорошими, крепкими ногами, коротко стриженной гривой и длинной челкой, в которую были вплетены ленты. Арлинг провел ладонью по теплому крупу, предположив, что конь вороной масти – глубокого черного цвета с синим отливом. В Сикелии он ужасно скучал по лошадям, особенно по таким изысканным породам, как этот, здесь же, ему вспоминался его верблюд Камо.

Неизвестно, чем припугнули священника, но привели дорана Петра уже окончательно сломленным. Осев мешком в седле, он обреченно уставился в холку своего буланого, очевидно, попрощавшись с жизнью.

У самых ворот на ноге Арлинга повис Аджухам:

– Я, конечно, все понимаю, у тебя свои тараканы в голове, и я даже думать не хочу об их размерах, но может, все-таки отправим солдат? Если хочешь устроить с арваксами переговоры, давай сделаем это дипломатически. Ты думаешь, они восхитятся твоему героизму? Допустим, ты перебьешь их воинов, в этом я не сомневаюсь. А что дальше? Сражаться вы будете далеко, быстро до стен города не добежать, тебя просто расстреляют лучники. Или из осадных машин пульнут, баллисты они уже построили. Но, скорее всего, тебя изрешетят стрелами. Все понимают, что никакой это не Святой Бой, мы просто тянем время – и Баракат, и Даррен. Эта солдатня, – Сейфуллах кивнул на воинов, про которых в суете все забыли, – отребье, какое только нашли. Думаешь, мы стали бы отправлять на бойню ценных воинов? Профессионалы нужны здесь, а уж про тебя я и вовсе молчу. Хочешь драться – потерпи до прихода войска герцога Тарентского, мы получили известие, что он уже в пути. Если сеча, то по всем правилам, а это что? Ты не против двадцати арваксов сейчас идешь, а против всего их воинства. Прости, но такое даже тебе не по зубам. Скажи мне честно, что ты собираешься делать?

– Я буду танцевать черную септорию, друг, – Арлинг кивнул Сейфуллаху и направил коня к выходу. – Но зрелища, увы, не обещаю.

За воротами города ветер скакал галопом, резвясь в долине, как необъезженный мустанг. Если арваксы и надеялись утопить Баракат, то все ставки на утопление города они не делали. Готовилась длительная осада, вовсю работали плотники, которые строили не только осадные башни, передвижные галереи и машины смерти, но и бараки для солдат и провизии, навесы, палатки. Заканчивалась осень, в затылок людям дышала зима.

Арлинг с Петром отъехали от крепости салей на двести, когда их остановил выехавший навстречу отряд противника со стягом Святого Боя цветов арвакского царства. Арлинг слышал, как полотнища забились в унисон под грозным дыханием ветра. Обе стороны спешились, но сближаться не спешили.

За спиной Арлинга замерли столетние стены Бараката, позади арвакских воинов гремели барабаны, гудели гонги и колокола – арваксы применяли все известные психологические приемы воздействия на противника, явно собираясь деморализовать защитников города. К небу были подняты и полоскались знамёна и сигнальные флаги, где-то вдали командиры говорили солдатам красивые слова, вдохновляя их умы и сердца на подвиги и верную гибель.

Правда, никто не ожидал, что из Бараката выйдет только один воин. Доран Петр всячески демонстрировал, что к воинской профессии он отношения не имеет – то и дело поправлял рясу и потрясал ритуальным посохом с лентами.

Арваксы ждали объяснений, Регарди же одним ухом слушал, что толкует Нехебкай, который всерьез озадачился предстоящей септорией, вторым собирал информацию о стоящих напротив воинах. Легко одетые, в кольчугах, вооруженные только мечами они пахли не арваксами. Сейфуллах был прав, никто из сторон не спешил расставаться с профессиональными воинами. Героизм, репутация, честный поединок – слова, которые в этой войне не употреблялись. Напротив Арлинга и священника замерли двадцать человек, собранных из самых разных народностей. Он узнал кучеяров, одного керха, пару шибанцев, остальные были драганами. Люди угрюмо смотрели на своего единственного противника, все еще ожидая, когда присоединятся другие девятнадцать. Арлинг предположил, что против воинов Бараката выставили пленных, которым пообещали свободу. Если тех, кто сражался за арваксов, настораживал только один воин, который вышел на Святой Бой, то Регарди не нравился резкий химический запах, исходивший от десяти пленных, стоявших за спиной первой десятки. Противник изначально выстроился в два ряда.

Определив, наконец, запах зажигательной смеси, Арлинг почувствовал облегчение. Подловить слепого засадой было сложно. А вот то, что арваксы нашли агодийские бамбуковые огнеметы раньше защитников города, было обидно. Регарди слышал о таком оружии, но ни в Согдарии, ни в Сикелии его не использовали. Вероятно, оно было в новинку и для арваксов, вот те и решили заодно проверить подарок Агоды экспериментальным путем. Спрятавшиеся за спинами первой группы держали те самые бамбуковые огнеметы с уже зажженными фитилями.

Арлинг поднял руку к груди, туда, где под рубашкой холодел медальон Видящей и поцарапал себя, вдавив ногти глубоко в кожу.

– Я, Арлинг, сын своего отца, ученик Махди, вассхан и халруджи, пришел не за вашими жизнями. Я буду биться от имени Бараката в Святом Бою один вместо двадцати воинов. Но прежде чем мы начнем, пусть священник сотворит молитву. Неважно, кому из богов вы вверяете свою душу – Амирону, Нехебкаю или Тысячерукой. Важно, что сегодня мы все сделаем по правилам.

Обернувшись к дорану Петру, Регарди кивнул ему, велев начинать.

Священник, спрятавшись за коня, звучал едва слышно, но по мере того, как кровь выступала из глубоких царапин на груди Арлинга, согревая медальон, ветер все ближе подлетал к людям, все дальше разнося проникновенные слова. Доран Петр молился от души, он не верил, что доживет до заката.

– Отец Небесный! Благодарю тебя за все! За то, что я есть, за все, что я делаю, за все, что имею. Все во славу Твою! Мой бог Амирон, ты лучше знаешь, что нужно для меня и всех людей в мире, благослови и прости. Пусть будет так, как тебе угодно, поскольку на все воля твоя. Да будет только она!

Арлинг крутанул меч, чувствуя, как под ногами разверзается бездна. Это был хороший меч, старый, опытный, закаленный. В нем жил дух Махди, который советовал своему ученику не делать то, что задумано. Нехебкай сомневался, обуреваемый страхом, а новая рука хотела отрубить всем головы и, разумеется, конечности. Арлинг не спорил с ними, обещая победу, надежду и много рук, если безумный план сработает.

Убрав с ладони метку имана, он почувствовал себя увереннее. Ничто не мешало Тысячерукой слышать его голос. Нехебкай ворчал, что Арлинг похож на цыпленка в поле, над которым кружат коршуны, но Регарди не собирался долго служить приманкой. Его чувства обострились, а движения замедлились, став плавными и танцующими. Где-то в скалистых горах ревела и громыхала река Дикая, и Арлинг чувствовал, как ее капли пронзают воздух, наполняя его ледяным влажным дыханием. Крутые холмы, тернистые кусты в распадках и предлесье, густая пыль на вытоптанном арваксами поле, покрытое крупицами сухого снега кустики травы, колыхающиеся под порывами ветра у ног вражеского отряда – все оживало в молитве дорана Петра, в голосе которого звучал уже не страх, а исступление. Священник упал на землю и бормотал, закрыв голову руками. Арлинг тоже чувствовал, что к людям на поле присоединился кто-то еще. Неведомое присутствовало незримо, притворяясь ветром, но Регарди твердо знал – нестоящий ветер со свистом умчался прочь, захватив с собой воронов, которые решили, что полакомятся человеческим мясом в другом месте. Там, где жил человек, побоищ и мертвецов всегда хватало.

– Всевышний бог Амирон, творец неба и земли, благодарю тебя за жизнь, дарованную мне и другим, – неслись слова Петра над будущем полем боя, а пленники, посланные арваксами на Святой Бой, приступили к тому, ради чему их сюда и посылали.

Первый ряд присел, а те, кто стояли сзади, подняли огнеметы и направили их в сторону Арлинга, который дергался и раскачивался в разные стороны, являя собой пример сильно неуравновешенного поведения. Черная септория разительно отличалась от той, что обучал его Махди. И прежде всего тем, что не Арлинг развлекал мир, а мир начинал танцевать по его воле.

Может, огнеметы, действительно, были лишь экспериментальным оружием и имели кучу недостатков, а может, идея сжечь противника вместо честного боя не понравилась богам, которых призвали в человеческий мир без ведома и согласия, но, так или иначе, оружие не сработало. Дула, которые придерживали специальными устройствами воины, сидящие в первом ряду, выпустили тонкий дымок и зачахли, погаснув навсегда. Конечно, всегда имелся запасной план в виде мечей, которые тут же вылетели из ножен, но Арлинг чувствовал, что мечниками эти воины были так себе, а керхи с кучеярами и вовсе не уверенно чувствовали себя с прямыми полуторными мечами вместо привычных сабель. Их движения, позы и дыхание – все говорило о том, что с клинком на «ты» они не говорили.

– Отец наш небесный, Амирон, ты видишь и знаешь то, чем мы сегодня живем. Это самое лучшее, что мы смогли себе позволить, благодаря опыту, знаниям и умению, дарованными тобой.

Слова проносились над полем, и звучали они уже не голосом Петра. Арлинг чувствовал Тысячерукую, которая огнем дышала ему в затылок, но среди людей она еще не появилась.

– Даруй иметь и проявить в наших сердцах любовь, в разуме мудрость, в теле силу, а в духе волю.

– Я люблю тебя, Магда, – прошептал Арлинг, чувствуя, как арвакские пленники, а также священник и кони начинают собираться вокруг него в чудовищный хоровод, лишенные рассудка, желаний, мыслей. Им еще принадлежали жизни, но черный солукрай пил их души, с каждой секундой вытягивая все больше сил.

«Приготовься, – шепнул Нехебкай, и Регарди почти физически почувствовал его страх, потому что сагуро больше не были подконтрольны древним. – Она окажется в любом из них».

– Я прошу прощения у всех, кому давал повод обращаться со мною несправедливо, – тянул Петр, двигаясь вслед за высоким шибанцем в жилетке из медвежьего меха. За руки они не держались, но кружили вокруг Арлинга, раскачиваясь в стороны, поднимая руки с оружием к небесам, задирая ноги в нелепых па, навязанных им чужой волей.

В свое время Арлинг так и не простил отца за все, что тот совершил с Магдой и его жизнью, а сейчас у него не было сил на это. Он мог изрубить двадцать человек, но не находил в себе силы заглянуть в прошлое, где его отцом был Элджерон Регарди.

– Я прощаю себя за то, что обижался и гневался, ведь только любовь к тебе, мой Бог, имеет значение. Только она главное.

Арлингу захотелось пронзить священника немедленно, потому что он не собирался прощать никого. В гневе, обиде и ненависти черпала силы его черная септория.

– Любовь – главное, – повторил доран Петр, счастливо улыбаясь, потому что каждый участник септории видел свой путь. – В любви источник жизни.

Этим словам Арлинг не мог возразить.

– Люблю тебя, Магда, – повторил он. – Пребудь во мне, со мною, через меня.

Тысячерукая появилась внезапно, оглушив все его чувства и на миг заставив поверить, что черную септорию он все-таки проиграет.

Священник первым выскочил из круга, больше не размахивая посохом и не задирая ноги в нелепом танце. Оглянувшись, Петр, уступивший место Тысячерукой, выхватил меч у кучеяра, который в тот момент проносился мимо, безумно отплясывая. Однако богиня быстро сообразила, что оказалась в старом, немощном теле, которое и меча удержать толком не может, и покинула дорана до того, как Арлинг ее заметил.

В следующие несколько секунд Тысячерукая металась по телам плясавших вокруг Регарди людей и животных, пока не остановилась на том, кто показался ей самым умелым воином. Арлинг знал, что у него только один шанс, ведь богиня все равно ударит первой.

Но она была лишь сагуро в теле человека, а он – учеником Махди, уроки которого впитались в его плоть и кровь еще на Огненном Круге. Принцип «единого меча» представлял собой сложную комбинацию молниеносных движений, требующих великолепной реакции и отточенной техники. Нехебкай просился помочь, но Арлинг не любил, когда в нем сомневались, и прогнал Змея прочь.

Чутье не подвело Регарди, позволив ему почувствовать опасность, идущую от лохматого воина-шибанца в медвежьей жилетке. Руководствуясь внутренним ощущением, Арлинг неосознанно атаковал его первым, опередив на доли секунды. Клинки со звоном столкнулись, безумный танцующий круг замер. «Единый меч» был опасным, однако самым коротким путем к победе. Регарди и Тысячерукая нанесли удары одновременно, но через секунду в живых остался только один. Единым ударом Арлинг отбил смертоносное лезвие вражеского меча и поразил лохматого воина насмерть. В холодном воздухе раздался хруст разрубаемой плоти, и меч Махди напился крови.

– Я забираю твою волю, Тысячерукая, – прошептал Арлинг и преклонил колено перед убитым шибанцем. Черная септория закончилась и все ее участники, за исключением Регарди, без сил повалились на землю. Арлинг ничего не почувствовал, кроме облегчения, что лошади остались живы. Он уже давно не требовал от себя любви к роду человеческому.

А в следующую секунду произошло то, что предсказывал Аджухам. Арваксы, удивленные и недовольные исходом Святого Боя, не придумали ничего лучше, как усыпать тех, кто выжил, градом стрел. Арлинг схватил священника, лежащего к нему ближе других, и втащил за тушу вороного коня, который пал первым. Петр кричал – стрела попала ему в ногу, пронзив ступню. Хромота ему была обеспечена, но в отличие от остальных он хотя бы остался жив.

Лучники Бараката ответили сразу же, но место боя, которое выбирали арваксы, находилось за пределами полета их стрел.

Арлинг почувствовал ее задолго до того, как арваксы перестали стрелять. Град стрел не исчез, но сменил направление. Неизвестно, был ли Даррен среди тех, кто отдавал приказы, или Монтеро командовал рытьем нового русла реки Дикой, однако среди арвакских офицеров сейчас явно творилось неладное.

Со стороны моря в долину вползала огромная сколопендра, и укусы сотен стрел, сыпавшихся уже с обеих сторон – теперь стреляли и лучники Бараката, ничего для нее не значили. Со времени последней их встречи Салуаддин стала еще больше. Она переползала с холма на холм, даже не утруждаясь – для нее они были всего лишь неровностями земли.

Но Арлинг ничего этого не видел. Не только Тысячерукая почувствовала его зов. Та самая Магда, которую он когда-то встретил на охоте в мастаршильдском лесу, сейчас шла к нему – с распущенными волосами цвета антрацитового угля, в легком синем платье до пят, босая, с улыбкой на любимом лице. В Магде все было просто, знакомо, трепетно. Она волновала душу, бередила сердце. Арлинг видел ее так же, как тогда Тысячерукую в церкви Вольного, остро чувствуя ее близость, и в то же время понимая, как далеко они сейчас находились друг от друга.

Регарди поднялся, вытащил из-под мертвого коня священника и выставил вперед ладонь, призывая Магду остановиться. Фадуна поколебалась, но замерла, а потом низко склонилась перед Арлингом, метя волосами по замерзающей траве. Регарди поклонился ей в ответ, после обернулся к священнику и сказал:

– Я хотел бы, чтобы ты спел брачную песню. После будешь свободен.

– Какую песню? – ошарашенно переспросил Петр, стараясь не делать резких движений. Арлингу было все равно, что тот видел, главное, что видел он.

– Любую, – кивнул ему Регарди и решительно направился к Магде. Взяв ее ладони в свои, притянул к себе, чувствуя хрупкость плеч под руками, шелк волос, взметнувшихся ему в лицо, робкие ответные объятия. Сагуро Магда тоже кое-что поняла со времени их последней встречи в ущелье и не торопила события. Как и Арлинг, она знала, что таких моментов у них осталось немного, возможно, этот был последним.

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил Регарди и, не став дожидаться ответа, надел кольцо, которое скрутил из засохшей травы, ей на палец.

– А ты станешь моим мужем, – кивнула Магда и, обмакнув ноготь в лужицу крови, которая натекла из трупа у ее ног, нарисовала кольцо у него на пальце.

Их поцелуй длился мгновение, оба тут же отпрянули, понимая, что черта, проведенная между ними, уже выросла в непреодолимую преграду.

Не светел-то месяц, он зарей всходит,

Он зарею-то зашел вечернею.

Он считал звезды на небе,

Одну звездочку недосчитывал.

Он ходил, искал свою звездочку.

– Как зовут суженую? – спросил священник, прерывая песню и держа глаза плотно закрытыми. Он явно опасался за свой рассудок.

– Магда, – прошептал Регарди, делая еще один шаг назад от той, которая была недостижима.

Что заря-то вечерняя – свет Арлинг,

Звезда утренняя – Магда.

Священник перевел дух и закончил:

Живите долго,

Радуйте нас

И друг друга глаз,

Пусть на осколки летят беды,

Хорошая пара.

Доран Петр замолчал и что есть духу припустил, хромая, к стенам Бараката, чтобы забыть увиденное как в страшном сне. Арлинг был рад, что у священника от страха отключился рассудок, потому что единственно выживший конь – тот самый буланый, на котором Петр выезжал из города, был нужен ему самому. Время перешло на секунды. Коня пришлось ловить и вскакивать в седло уже на скаку. К счастью, обошлось без понуканий – животное помчалось к горам, спасая свою жизнь.

– Сколько рук! Мы должны вернуться и все их забрать, – шептал в голове Арлинга новый голос, когда он проносился мимо расстрелянных тел арвакских пленников.

– Ты, как всегда, все испортил, – ворчал Нехебкай. – А можно было эту стерву просто убить. Зачем нам теперь еще и Тысячерукая?

– Больше рук! Секи, руби, отрезай! – жаждала крови новая гостья в его голове, и Регарди не мог с уверенностью сказать, что сам этого не хочет. Теперь две его руки казались слишком малым количеством.

Он успел отманить Магду-Салуаддин до того, как она обратила внимание на арвакское воинство, в страхе убегающее в леса. Огромное тело древней сколопендры прокатилось по осадным машинам и палаткам, в щепки разнеся все старания военных инженеров и плотников. Буланый, может, и был конем, но, чувствуя, как ему на копыта наступает чудовище, превратился и в птицу, и в козла одновременно. Взлетев на высокий валун, конь полез по осыпающейся насыпи вверх, туда, где упирались в тучи резкие края скал, похожие на обломанные мечи, покрытые ельником, напоминающим остроконечные пики.

Арлинг не оглядывался. Сознание подкидывало злые образы. Вот, Магда-девушка ползет по кургану, царапая пальцы о терновый кустарник, поскальзываясь на мелких камнях, которые, словно волны, уносили ее вниз, к подножью, но она с упорством неуспокоенной души восставала и продолжала преследование. Вот, древняя Салуаддин врезалась в крутое взгорье, раскалывая валуны и разбрасывая вокруг себя каменную крошку. Огромная туша карабкалась наверх, выворачивая с корнями стволы кедров и елей, за которые пыталась цепляться.

А за ними летели вороны, которые кружили над Магдой-Салуаддин, не решаясь спуститься ниже, но явно привлеченные неведомой тварью. По какой-то причине она очень их волновала.

Буланый все-таки оступился. В последний момент Регарди прыгнул из седла, скорбя о скорой лошадиной смерти, которая неминуемо ждала коня внизу, куда его уносила сорвавшаяся вместе с ним каменная масса. Там Салуаддин уже раскрыла пасть, принимая очередную жертву. Взобравшись на толстую ветку кедра, который из последних сил держался корнями за осыпающийся грунт, Арлинг замер, дожидаясь, когда Салуаддин подползет ближе. Дальше наступил черед скорости и удачи. За первую отвечало тело, натренированное Махди, за вторую – плененные им сагуро, которые не хотели погибать вместе с ним. Арлинг успевал сделать очередной прыжок до того, как щупальце древней богини ломало дерево. А вороны кружили все ниже, смелее подбираясь к божественной плоти.

Регарди почувствовал черный солукрай, вскипающий в его крови, в тот момент, когда ободрал тело о колючую хвою могучей ели, в крону которой прыгнул, спасаясь от удара Салуаддин. Кровь снова брызнула на медальон Видящей, вековой ствол застонал и стал заваливаться в ущелье, по краю которого Арлинг с Возлюбленной устроили скачку смерти.

Третьим участником их гонки стал Северный Ветер Сторм, который давно поджидал Арлинга в горных высотах, не подозревая, что жертва успела превратиться в охотника. Макушка ели рухнула на противоположный берег ущелья, отломив кусок скалы, который с грохотом унесся к бушующим порогам Дикой, но застряла в породе напротив, превратившись в диковинный мост.

От удара Регарди подбросило в воздух, но он умудрился схватиться за ветку и забраться на ствол, чувствуя, как черная септория вызывает в этот мир еще одного сагуро, а его Магда рвется к краю обрыва, застряв телом между могучими соснами, которым надоело падать и проигрывать. Сплотившись, они зажали древнюю Салуаддин шершавыми боками, тогда как вороны, собравшись в гигантскую черную стаю, принялись клевать застрявшую богиню, не причиняя ей особого вреда, но доставляя массу мелких неприятностей.

Мелкие неприятности окружали и Арлинга, в которого сопротивляющийся его септории Бог Северного Ветра бросал все, что можно поднять в воздух – ветки, корни, камни и даже кусты, вырванные с корнем. Но теперь у Арлинга в плену была еще и Тысячерукая. Потянувшись к ней, он взял все, что хотел, сокрушив сопротивление Сторма. Но сагуро давно не были теми новыми, слабыми богами, которых застали врасплох ворвавшиеся в человеческий мир древние. Сторм в ответ собрал всю злость, скопившуюся на Регарди, и вместо того чтобы подчиниться его воле, поступил по-своему.

Отчаянно и тоскливо закричал лебедь, чья судьба была отбиться от стаи и оказаться в водовороте страстей, накрывших ущелье Алиньских гор. Грациозная белая птица взмахнула крыльями и потеряла себя, покорившись Сторму.

«Птицы, не люблю их», – подумал Арлинг, слыша, как вороны терзают Магду, а его лебедь Сторм чувствует прилив небывалых сил и начинает махать крыльями с новой надеждой.

Человек тверже камня и нежнее розы, говорил иман, когда обучал слепого юнца быть самим собой. Лепестки давно опали, осталось закаменевшее сердце. Оно шептало Арлингу, что камни летят только вниз, и в воде им не страшно.

Свой главный прыжок в жизни Регарди совершил, когда Магда, вырвавшись из цепких лап сосен, подбежала к обрыву и, упав на колени, протянула к нему худую руку с кольцом на пальце.

– Я буду ждать тебя, муж мой, – прошептала она падающему Арлингу.

Когда он в полете отрубил лебедю красивую голову, окропив себя птичьей кровью, небо окрасилось не красным, но черным, потому что ворон вдруг стало слишком много. Они родились из хмурых туч и черными молниями метнулись к лежавшей на обрыве Магде, которая все еще протягивала к летящему вниз Арлингу руки.

А Регарди стал ветром, пустотой, лесом и солнцем, которое без сил рухнуло за горизонт, погрузив мир в кромешную тьму. Та ночь была беззвездной, и ни одно светило не заглянуло в ущелье, по дну которого гремела река Дикая, уносящая безголового лебедя и того, чье сердце превратилось в камень, перестав быть розой.