Арлинг привык находиться в тени, и когда свет упал только на него, почувствовал себя больше не в форме, чем, когда валялся раненый в пещерах Гургарана. К счастью, Аджухам был падок на светский блеск и старался привлечь к себе все внимание, что Регарди устраивало. Арлинг постарался сделать так, чтобы скоро надоесть баракатской знати, которая привычно сосредоточилась на его общительном «сыне». Удивительно, но никто не задавал вопросы о явной несхожести «родственников». Военные времена диктовали свои условия. Если о лжи и догадывались, то она всех устраивала.

Скупо поздоровавшись, Регарди сосредоточился на предложенных блюдах, дожидаясь, когда Аджухам освободится. Тот сетовал о большой нагрузке на «папочку», и просил всех держать его прибытие в тайне ввиду повышенной активности наемных убийц, которые поджидали племянника императора на каждом шагу. Хоть где-то Сейфуллах не солгал.

Губернатор, лысеющий коренастый мужчина средних лет, какое-то время еще вился вокруг Арлинга, оглушая его душным парфюмом, которым были обильно политы его камзол и парик, но, не добившись особой реакции, был вынужден откатиться к уже изрядно пьяному, зато общительному Аджухаму. Всех до одного интересовала слепота Арлинга, откровенные взгляды чувствовались почти физически. Из уважения к Сейфуллаху и его традициям Регарди надел на глаза повязку, хотя и знал, что любые признаки увечья – как та самая повязка слепого – воспринимались драганами с презрением. Но эта простая тряпица, оставленная ему иманом вместе с мечом Махди, была едва ли не последней его связью с прошлым, которое он так отчаянно пытался сохранить. И которое замораживалось, окутываясь ледяным пластом забвения, с каждым днем его пребывания в Согдарии.

Кто-то вспоминал былые дни, когда племянника императора долго искали, а потом вдруг нашли его истерзанное волками тело в диких лесах близ Ярла, другие судачили о причинах, почему Арлинг ослеп, но, в целом, в зале собралась лояльная императору знать, которая выражала открытое восхищение тому, что Седрик сохранил хоть какого-то наследника. Преемственность власти по старым традициям означала спокойствие. Эти старики не понимали, что на копыто лошади наступает жеребенок. Никто не вспоминал бывшего канцлера, словно его имя могло навлечь проклятие, как не было в зале прямых свидетелей событий двадцатилетней давности. Баракат – город хоть и крупный, но все же провинциальный. О былой дружбе Арлинга Регарди и Даррена Монтеро здесь не знали – к счастью того же Аджухама, который явно волновался, что прошлое его халруджи испортит ему планы. Нельзя было оставить без внимания и политику древних, направленную на смягчение национальной розни между колониями – она явно дала свои результаты. Кучеярская физиономия Сейфуллаха мало кого заботила. Или все усердно притворялись, выбирая меньшее зло.

К обязательным навыкам, которым учили в Школе Белого Петуха, относилось умение вести себя среди людей, не вызывая подозрения. Арлинг умел есть и пить, не глотая, при этом создавать образ последнего обжоры и пьяницы. Глядя, как Регарди уверенно двигался без чьей-либо помощи, а потом погрузился в еду и при этом умудрялся не тыкать вилкой себе в щеку или мимо рта, гости губернатора заключили, что слепота наследника – один из трюков, придуманных во имя какой-то тайны, а на самом деле племянник зрячий.

Не прошли даром и старания Аджухама, который мелькал то там, то сям среди гостей, убеждая всех, что наследник измотан дальней дорогой, но скоро придет в себя и одарит всех своим щедрым вниманием. С легкой руки Сейфуллаха также разошлась новость о том, что Арлинг прибыл в Баракат тайно, опередив свои войска на несколько суток. Плохая погода – отличный предлог для всего, в том числе и для оправдания того, что помощь придет завтра, а не сегодня. Наследник же, рискуя жизнью, прибыл раньше, чтобы поднять боевой дух гарнизона и жителей города. Неизвестно, поверил ли губернатор в очередную ложь Сейфуллаха, но звучал Сатлтон довольно, а племянника императора приказал оставить в покое. Город так долго ждал помощи, что всем было достаточно одной фигуры Регарди, чтобы снова воспылать надеждой.

О фиаско, которое обещало накрыть Баракат завтра и раздавить, по меньшей мере, лично Аджухама, Арлинг решил не думать. Сейфуллах должен был знать, что делает. Стараясь подавить злость на кучеяра за то, что тот до сих пор бродил среди гостей и не спешил делиться с ним новостями о Хамне (а возможно, и о Магде-Салуаддин), Арлинг сосредоточился на блюдах, медитативно вдыхая их запахи и вкусы.

И хотя пиром этот обед не назывался, вероятно, повару шепнули о том, что за столом будет присутствовать еще один высокий гость из южных земель. Несмотря на то, что Регарди был таким же драганом, как и все присутствующие, его называли «южанином». Кухня губернатора постаралась на славу, а барды терзали лютни, дули в дудки и надрывали глотки почти без перерыва. Нет, они хотели угодить не Арлингу, а тому образу, который родился в головах людей, измученных войной, поборами и безумными причудами старого императора. К их счастью, они не догадывались, что настоящее безумие Седрику только грозило. Люди угождали своей надежде, а обеденный стол казался алтарем, на котором собрали богатые дары во имя веры и мечты о хорошей жизни.

Докучливый слуга старательно называл каждое вносимое блюдо, но обоняние Арлинга переводило его слова на привычный язык, раскладывая фантазию повара на знакомые ингредиенты. «Жалупэ» оказались вареными вкрутую яйцами с шафраном и гвоздикой, «порсет» – горячим молоком с пряностями и клубничным вином, «труабон» – фальшивыми цыплятами из икры, миндального молока и рыбы, «кол» – сывороткой с яйцами и пивом. Много было дичи, которая считалась в Согдарии пищей лордов, ведь птицы летали у самого трона господа Амирона. Принесли и традиционного павлина с опереньем и раскрытым хвостом, который частенько украшал пиры драганов, но Регарди заподозрил, что кулинарный шедевр уже не раз посещал стол губернатора. Жесткое и невкусное мясо павлина вряд ли могло привлечь гурманов, какими, несомненно, были все присутствующие. Повар явно хитрил, используя одну и ту же тушку несколько раз. Не пропадать же труду.

Когда на третью смену блюд внесли мясо косули, свиньи, козленка, кроликов, а также пироги, пьяный мед, сливки с сахаром и клубнику, Регарди понял, почему Даррен обрадовался возможности затопить Баракат – город сидел на запасах, и осада обещала быть долгой. Люди за столом говорили о разном, но преимущественно о торговых делах – росте цен на пушнину, податях, скором закрытии трактов из-за снегопадов. Война существовала будто в другом измерении.

– Аллена видели, – выпалил Сейфуллах, присаживаясь за стол к Арлингу. Регарди давно сидел в одиночестве, потому что гости не определились – одни суеверно боялись слепоты, другие опасались нарушить субординацию, что его вполне устраивало. Все присматривались, ожидая, когда он себя проявит, но Арлинг никому не собирался давать такого шанса.

– Етобара?

– Именно, – Сейфуллах завладел вазочкой со сладкими сливками, но вдруг передумал, резко поставив ее обратно. Арлинг услышал новые голоса и понял, что в зал вошла очередная партия гостей. Перед кем-то из них Сейфуллах не хотел показаться обжорой. Особо утруждать слух не пришлось, потому что звонкий смех Альмас слышался даже сквозь пение менестрелей.

– Так вот, про Хамну, – Аджухам явно заторопился. – Ее видели в Алиньских горах, где-то в двух днях пути от Бараката. По моим данным, Аллен пытается возродить секту етобаров в Согдарии, и Хамна к нему присоединилась. Звучит логично.

– Почему не дома, а здесь? – удивился Арлинг.

– Нет у нас больше дома, – неожиданно огрызнулся Сейфуллах. – Все, что я любил, уничтожили. Родину любят за то, что она своя, а моего там ничего не осталось. Аллена понять можно. Ты легко забыл свою родину, о какой любви к отчизне можешь сейчас говорить?

Сейфуллах резко замолчал, потому что понял – он спорил вслух с самим собой, пытаясь ответить на вопрос, который давно себе задавал.

– Ладно, я погорячился. Просто не делай вид, что ты очень любишь Сикелию. Ты – тот случай, когда ни там, ни тут. Уж прости, но это правда. Да, Хамна твоя халруджи, но здесь другая земля, другие правила. Тебе следует ее отпустить.

«Также как ты отпустил меня?» – хотел спросить его Регарди, но тут снова заиграла музыка, и гости принялись спешно вытирать рты и руки, чтобы присоединиться к танцующим. Вместе с Альмас в зал вошла и Кларисса, которая скромно присела у дальнего конца общего стола, украдкой поглядывая на Арлинга с будущим женихом. Сейфуллах невесту либо не заметил, либо сделал вид, что не видит, и направился было к Альмас, явно собираясь пригласить ее на танец, но тут Регарди опустил свою новую руку ему на плечо, отчего Сейфуллаха заметно передернуло. Арлинг и сам замечал, что прикосновения у этой руки были неприятные – даже для него самого.

– Я хочу потанцевать с Альмас, – сказал он, приняв неожиданное решение. – А ты на сливки не налегай, живот вздует.

Аджухам правильно считал настрой Регарди и спорить не стал, настороженно провожая его взглядом. Он слишком хорошо его знал, безошибочно угадывая, когда возражать Арлингу не стоило.

А вот Альмас Пир была удивлена. Девушка полностью оправилась от пережитого и выглядела цветущей и здоровой. Арлинг молча подошел к ней и, подхватив за талию, закружил в вальсе. Казалось, минуло столетие, с тех пор как молодой Арлинг танцевал на столичных балах, и куда больше с тех пор, как великая учительница Атрейя довела его движения до совершенства. Не Альмас сейчас должна была быть в его руках, а Магда. Впрочем, развлекаться Регарди не собирался и сразу перешел к делу.

– Рад, что ты поправилась, – улыбнулся он Альмас, которая обладала великолепной интуицией и напряглась заранее, совершенно правильно не ожидая от танца с Арлингом ничего приятного.

– А у тебя хороший протез, – ответила она, перестав улыбаться. – Только холодный, будто ты эту руку у мертвеца отрезал.

– Сейфуллах говорит, что ему здесь нравится. И домой он пока не хочет. Ты тоже здесь собираешься остаться?

– А ты правда тот самый племянник императора или просто занял его место? – парировала она.

– Правда тебя не устроит, – ответил он, принюхиваясь. В изысканном аромате духов Альмас слышалось слишком много ноток миндаля – его подозрения оправдывались. – Помнишь, есть у вас такая поговорка: «Кто сумеет схитрить, тот два раза ест». Я опасаюсь, как бы ты не подавилась.

– Да, – кивнула она, нервно оглядываясь на Сейфуллаха, который непрестанно следил за ними. – «Не стремись захватить многое, потеряешь малое». Тоже хорошо звучит. Ты специально речь готовил или импровизируешь? А вот еще одна: «Лучше мало, да хорошо, чем много, да плохо». Тебя какая нравится больше?

– Мне понравится, если ты снимешь это ожерелье и отдашь его мне, – сказал Регарди, наконец, уловив источник запаха. – Зачем девушке с таким сложным прошлым столько яда?

Он почувствовал, как напряглись пальцы Альмас, но позволить ей отстраниться не дал и повел по новому кругу.

– Это для самозащиты, – пробормотала она. – Ведь сам сказал – сложное прошлое.

– Разумеется, – согласился Регарди. – Баракат поистине богатый город. Здесь найдется не только хороший перец и свежие финики, но даже каракутский яд, который по вкусу как сахар. Можно посыпать им любое угощение, и неприятелю даже понравится. Или неприятельнице.

– Я отдала тебе драгоценности!

– А я спас тебе жизнь, и не заставляй меня жалеть об этом. Снимай сама или я сделаю это сам. Уверяю, никто даже не заметит.

Поняв, что Арлинг настроен серьезно, Альмас едва заметно кивнула, и Арлинг ловко отстегнул украшение, спрятав его в пальцах.

– Мне безразлична эта девушка, но смерть – это не то, с чего нужно начинать новую жизнь.

– Сказал тот, чьи руки в крови, – фыркнула Альмас. – Я не собиралась травить Клариссу.

– Вот и замечательно, – Регарди резко остановился и, оставив Пир одну среди танцующих пар, направился к Сейфуллаху, чей взгляд полыхал гневом. Но Аджухам был не один и не посмел высказывать «папочке» претензии при свидетелях.

– Граф Петр Бутальонский, – недовольно представил он мужчину, который подсел к нему с бутылкой вина. – Наш главнокомандующий.

– Мы вместе с братом, – поправил его Петр, скаля зубы в щедрой улыбке. – Генрих сегодня не пришел, мучается желудком, но надеюсь, что вы познакомитесь завтра. Будем отмечать юбилей присоединения южных колоний, наш отец непосредственно участвовал в кампании, это почти семейный праздник.

Регарди пора было уходить, но он не удержался от комментария:

– А павлин будет?

– Простите? – не понял граф, но будучи человеком уверенным в каждом своем поступке, сарказма не понял. Он говорил с едва заметным акцентом, и Регарди предположил, что Бутальонские родом из северных городов. Вероятно, в их прошлом было не все чисто и гладко, раз братьев сослали в провинцию.

– Отец устал и уже уходит, – вмешался Аджухам, но Петр Бутальонский не мог отпустить Регарди, не убедив наследника императора в том, что является лучшим главнокомандующим в мире. Вцепившись в его рукав, он допустил свою первую ошибку.

– У нас неблагоприятная стратегическая обстановка, – пустился в разглагольствования граф. – Агода давит с Запада, арваксы теснят с Севера и Востока, колонии создают напряжение на Юге, и только грамотное управление поможет вывести страну из глубокого кризиса. Когда разлад, когда армия проигрывает, главная задача владыки – достичь гармонии. Именно так перед лицом испытаний стоит вести себя командиру и правителю. Тогда простой народ будет скорбеть в случае его гибели, а воины сочтут славой отдать за него жизнь в бою.

– Вот как? – Арлинг мог назвать даже страницу учебника, из которого сейчас цитировал Петр. Он не заканчивал Императорской военной академии, но в свое время иман заставил его прочитать и выучить все справочники по военному делу, какие существовали в мире. На всякий случай. – И как же достичь этой гармонии?

– Только в храме, выполнив ритуалы, получив благословение Амирона и отринув свои личные замыслы, – гордо ответил граф, довольный вопросом, которого, очевидно, ожидал.

– Святой Бой тоже относится к таким ритуалам?

Граф еще не понял, куда клонил Регарди, и смело продолжал:

– Несомненно. Сегодня вы увидите пример такой гармонии. Мы собрали лучших воинов, тех, кто радуется сражению в первых рядах и самоотверженно служит императору и Амирону.

– И тех, кто будет счастлив избавиться от позора, верно? – Арлинг вспомнил солдат со стены, радующихся, что вместо них на Святой бой отправили преступников и должников.

– Вы мыслите грамотно и широко, – похвалили его недалекий Петр и совершил вторую свою ошибку. – Не то, что ваш отец Элджерон. Вы совершенно правильно сделали, что уехали из отеческого дома и возмужали вдали, переняв все лучшее у кучеяров, но сохранив исконно драганское. Мой дядя служил при старшем Регарди и всегда считал его слабым и недалеким политиком, с чем я согласился, когда вырос и смог самостоятельно принимать решения. Колос на глиняных ногах – вот кем был ваш отец, в то же превратил и страну. Совершенно правильно, что император казнил его за измену. Нужно было сделать это раньше.

Наверное, граф был очень доволен своей речью, но так случилось, что в это время музыка кончилась, и последние слова услышали все. Сейфуллах замер, не донеся ложку до рта. Он все-таки подналег на сливки, ведь Альмас теперь танцевала с губернатором, по какой-то причине игнорируя Аджухама.

В груди Арлинга глухо стукнуло, провалилось, воздух вернулся в легкие не сразу.

– Мы говорили о ритуалах гармонии, граф, – прошептал он в наступившей тишине. –Осмелюсь поделиться одним. Так очищает…

Регарди резко выбросил вперед руку, ту самую, новую, которая давно пульсировала, подсказывая, что ему следовало сделать с самого начала. Слуги недавно обновили свечи, и в канделябре перед ним как раз горели две высокие свечи. Опустив руку в огонь, он заставил себя замереть, чувствуя, как горит кожа и исчезает в пламени метка, оставленная клеймом имана.

– Вы тоже должны попробовать, – прошипел он и, схватив руку Петра, сунул ее в пламя свечи. – Очень успокаивает, гармония наступает мгновенно.

Бутальонский завизжал, но Арлинг держал его до тех пор, пока огонь не уничтожил на его собственной руке метку, оставленную иманом, спалив и чужую волю. К ним бросилась охрана, но Регарди уже отпустил графа, отметив благоразумие Аджухама – хорошо зная своего бывшего халруджи, тот даже не пробовал остановить его.

– Именем императора приказываю продолжать обедать, – заявил Арлинг, продемонстрировав всем письмо с золотым гербом империи. Если у губернатора и появились к нему вопросы после того, что он сделал с рукой графа Бутальонского, то перед лицом всемогущего векселя они сразу отпали.

– Все мои дела решает Сейфуллах, обращайтесь к нему, – заявил Регарди, покидая зал. Никто не встал у него на пути, он же был рад, что надел повязку, которая скрыла слезы. И вызваны они были отнюдь не физической болью.