Четыре дня после преображения пыточной Дамиан Мортегар старательно делал вид, что ничего не изменилось.

Это было непросто.

Каждое утро он просыпался в своей спальне — единственной комнате замка, которую Ванесса ещё не тронула, — и говорил себе: «Я верховный инквизитор. Я контролирую ситуацию.». Затем он одевался, спускался к завтраку и обнаруживал на столе овсяную кашу с ягодами, свежий хлеб, масло и — о ужас — маленькую вазочку с цветами.

— Это ракитник, — пояснял Эдгар, сияя. — Госпожа сказала, что цветы на столе улучшают пищеварение.

Дамиан не спрашивал, откуда у его жены такие познания. Он просто молчал и ел кашу, которая, надо признать, была значительно вкуснее подгоревшего мяса.

Затем он шёл в кабинет, работал с документами, принимал доклады, подписывал приговоры — словом, делал всё то, что делал последние двадцать лет. Но теперь в кабинете на подоконнике стоял горшок с геранью, а на столе лежала стопка чистых носовых платков с вышитыми инициалами «Д.М.». Дамиан не спрашивал, откуда взялись платки. Он просто использовал их.

В обед он шёл в малую столовую и обнаруживал суп. Всегда разный. Грибной, гороховый, куриный с клёцками, рыбный с травами. И всегда — вкусный. Дамиан не спрашивал, где его жена научилась готовить. Он просто ел.

Вечером, возвращаясь в спальню, он проходил мимо гостиной Ванессы и слышал доносившиеся оттуда звуки: то стук спиц, то смех, когда она разговаривала с Гретой, то обрывки весёлых песен, совершенно не подходящих мрачной атмосфере замка. Дамиан не останавливался. Он шёл дальше, в свою спальню, закрывал дверь и оставался один.

В его спальне всё было как прежде. Чёрный шёлк, тяжёлые портьеры, ни единого цветка, ни единого намёка на то, что в замке появилась женщина.

Это была его крепость. Его последний бастион.

И он намеревался удержать его любой ценой.

Ванесса, разумеется, заметила эту оборону.

Она вообще была наблюдательной — качество, необходимое для свахи, которая ежедневно имела дело с клиентами, пытающимися скрыть свои истинные намерения. Она видела, как Дамиан избегает её. Как он уходит в кабинет, едва заслышав её шаги. Как он отвечает на её вопросы односложно, а на предложения «может быть, повесить картину в коридоре?» реагирует ледяным молчанием.

Она видела — и не обижалась. Она понимала: этот человек двадцать лет жил один. Двадцать лет его замок был склепом. Двадцать лет никто не смел вторгаться в его пространство. А теперь явилась она — рыжая, конопатая, с вязанием и песнями — и перевернула всё вверх дном.

Он защищался. Это было нормально.

Но спальня... Спальня была особой территорией.

— Он там спит, — сказала Грета, когда Ванесса поделилась с ней наблюдениями. — Спальня — это святое. Даже у инквизиторов.

— У всех людей спальня — это личное, — согласилась Ванесса. — Но я не собираюсь там жить. Я просто хочу поменять бельё.

— Бельё? — Грета прищурилась. — Ты хочешь поменять постельное бельё верховного инквизитора?

— Оно чёрное и шёлковое. Ужасно непрактичное. Шёлк скользит, не греет и собирает пыль. Я нашла в сундуках прекрасный лён — натуральный, дышащий, полезный для кожи. И цвет — светло-серый, почти серебристый. Очень благородный.

— Ты хочешь заменить чёрный шёлк на серый лён, — медленно произнесла Грета. — В спальне человека, который носит чёрное, живёт в чёрном замке и имеет чёрную ауру.

— Ну да, и что?

— Ты самоубийца. — гаргулья вздохнула.

— Я не ищу смерти. Я ищу комфорта... для него.

— Он не хочет комфорта. Он хочет, чтобы его оставили в покое.

— Он не знает, чего хочет, — отрезала Ванесса. — Он двадцать лет спал на шёлке и думал, что это нормально. А это не нормально. Это неудобно, и я это исправлю.

План был прост: дождаться, пока Дамиан уедет по делам, проникнуть в спальню, заменить бельё и добавить пару деталей для уюта. Ничего радикального. Просто лён, просто свежие наволочки, просто маленький коврик у кровати.

— А если он разозлится? — спросил Эдгар, когда Ванесса посвятила его в план.

— Разозлится, — согласилась она. — Но не убьёт.

— Почему вы так уверены?

— Потому что он уже мог убить меня много раз. В тот день, когда я облила его пеной, или когда назвала его ходячим приговором. Когда немного украсила его пыточную... — Ванесса пожала плечами. — Он не убил. Значит, либо я ему нужна, либо он... привыкает.

Эдгар посмотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрел всю последнюю неделю: смесь ужаса, восхищения и веры в то, что эта странная женщина, возможно, послана богами.

— Я помогу, — сказал он. — Но если хозяин спросит — я был против.

— Договорились, — кивнула Ванесса.

В среду утром Дамиан уехал. Ванесса проводила его взглядом из окна и немедленно приступила к операции.

Спальня Дамиана находилась в западном крыле — дальше всего от покоев Ванессы. «Чтобы не мешать друг другу», — пояснил он в первый день. Ванесса тогда не спорила. Теперь она шла по длинному коридору, неся в руках стопку льняного белья, и чувствовала себя полководцем перед решающей битвой.

Дверь была не заперта.

— Он не запирается, — заметила Грета, которая увязалась следом. — Странно.

— Может быть, он не ждал, что кто-то посмеет войти, — предположила Ванесса.

— А может, он просто забыл. Инквизиторы тоже люди.

— Ты признаёшь, что он человек?

— Я признаю, что он забывчивый. Это не комплимент.

Ванесса толкнула дверь и вошла.

Спальня верховного инквизитора оказалась именно такой, какой она её представляла. Огромная комната с высоким потолком, задрапированная чёрным. Чёрные портьеры на окнах, чёрный балдахин над кроватью, чёрное покрывало и чёрные наволочки. Единственным светлым пятном был камин — огромный, сложенный из серого камня.

Мебель была массивной, из тёмного дерева. Платяной шкаф — величиной с небольшой дом. Письменный стол у окна — завален бумагами. На стенах — никаких картин, только оружие: мечи, кинжалы, арбалет. Над изголовьем кровати — фамильный герб Мортегаров, тот самый, с драконом и девизом «Mors certa, hora incerta».

— М-да, — произнесла Грета, оглядываясь. — Уютно, как в гробу.

— Вот именно, — кивнула Ванесса. — Это надо исправлять.

Она подошла к кровати и решительно сдёрнула чёрное покрывало.

— Кто спит на чёрном шёлке? — риторически вопросила Ванесса. — Это же как спать на ледяной луже.

— Инквизиторы, — ответила Грета. — У них аура тёмная. Им, наверное, комфортно.

— Никому не комфортно на льду. Даже инквизиторам.

Она принялась за работу. Снять старые простыни, натянуть новые — льняные, мягкие, светло-серого оттенка, пахнущие лавандой. Наволочки — такие же, серые, с аккуратной вышивкой по краю. Покрывало — тёмно-серое, шерстяное, тёплое.

— Цветовая гамма улучшилась, — прокомментировала Грета. — Было: чёрное на чёрном. Стало: серое на сером. Прогресс.

— Это называется «благородная сдержанность», — возразила Ванесса. — Я не собиралась делать ему розовое бельё. Я понимаю, что он не оценит. Но серый лён — это компромисс. Сдержанно, мужественно и полезно для кожи.

— Ты помешана на пользе для кожи.

— У него прекрасная кожа, — машинально сказала Ванесса и тут же прикусила язык.

Грета медленно повернула голову.

— Ты заметила, что у него прекрасная кожа?

— Я заметила, что он вообще... — Ванесса замялась, — ...в хорошей физической форме. Это профессиональное наблюдение. Я сваха. Я оцениваю внешность клиентов.

— Он уже не клиент. Он муж.

— Временный.

— Временный муж с прекрасной кожей, — Грета фыркнула. — Ну-ну.

Ванесса предпочла не продолжать этот разговор. Она закончила с кроватью и перешла к деталям. На пол у кровати лёг небольшой коврик — тёмно-бордовый, из всё тех же сундуков леди Изольды. На подоконник — третий горшок с геранью. На стол — маленькая лампа с ароматическим маслом.

— Всё, — сказала она, отступая на шаг. — Теперь здесь можно жить.

— Ты уверена, что он не выкинет всё это в окно?

— Уверена. Он не выкидывает вещи. Он их... терпит.

— Терпит?

— Как герань в кабинете. Как чехлы в пыточной. Как цветы на обеденном столе. Он ворчит, но не убирает. — Ванесса улыбнулась. — Это его способ принимать изменения. Молчаливое терпение.

— Или он просто копит злость для финального взрыва.

— Посмотрим.

Она ещё раз оглядела комнату. Стало определённо лучше. Светло-серый лён смягчал мрачность стен, коврик добавлял тепла, герань добавляла жизни. Даже герб над кроватью теперь смотрелся не так зловеще — скорее, как исторический артефакт.

— Уходим, — скомандовала Ванесса. — Он возвращается в шесть. У нас есть время замести следы.

Она не учла одного: Дамиан вернулся раньше.

В четыре часа пополудни, когда Ванесса сидела в своей гостиной и вязала очередной чехол — на этот раз для графина, в коридоре раздались шаги. Тяжёлые и быстрые, совсем не такие, как обычно.

Ванесса отложила спицы.

Шаги приближались. Они миновали гостиную, проследовали дальше — в западное крыло.

Раздался звук открываемой двери.

И тишина.

Долгая, звенящая тишина.

Ванесса затаила дыхание. Грета, сидевшая на своём кресле, медленно открыла глаза.

— Кажется, обнаружил, — прошептала гаргулья.

— Кажется.

Они ждали. Минуту. Две. Три.

А потом шаги раздались снова. На этот раз — в обратном направлении. Они приближались к гостиной Ванессы, и с каждым шагом половицы скрипели всё жалобнее, а воздух, казалось, становился холоднее.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Дамиан. Он был в дорожном плаще, с которого ещё не осыпалась пыль, — значит, он даже не зашёл в кабинет, а сразу направился в спальню. Его лицо было бесстрастным, но Ванесса, со своим эмпатическим даром, почувствовала волну — плотную, горячую волну, исходящую от него. Это был гнев. Настоящий, сдерживаемый с огромным трудом гнев.

— Госпожа Тиррен, — произнёс он, и голос его прозвучал ниже обычного, — вы были в моей спальне.

Это был не вопрос. Это была констатация факта.

— Да, — ответила Ванесса, откладывая вязание. — Я поменяла бельё.

— Вы поменяли бельё. В моей спальне.

— На льняное, — уточнила она. — Полезно для кожи. Шёлк собирает пыль и не пропускает воздух. Лён дышит и он теплее.

Дамиан смотрел на неё. Тени за его спиной сгустились — Ванесса впервые за долгое время увидела, как они шевелятся, точно живые. Искры тьмы заплясали на мантии.

— Вы вошли в мою спальню, — повторил он, — без разрешения. Без предупреждения. Без...

— Без приглашения, — закончила она. — Да. Потому что если бы я спросила, вы бы сказали «нет».

— Именно! — в его голосе прорвалось что-то, похожее на рычание. — Именно поэтому вы должны были спросить! Это моя спальня! Моё личное пространство! Единственное место в этом замке, которое...

— Которое я ещё не тронула, — снова закончила она. — Я знаю. Именно поэтому я его и тронула.

Дамиан замолчал. Его глаза — серые, холодные — впились в неё. Ванесса выдержала этот взгляд. Она сидела в кресле, прямая, со спицами в руках, и смотрела на двухметрового инквизитора так, будто это был не разъярённый муж, а капризный клиент.

— Вы не имели права, — произнёс он.

— Я ваша жена.

— Временная.

— Временная жена — тоже жена. И у меня есть обязанности. Забота о доме — одна из них.

— Забота о доме не включает вторжение в мою спальню!

— Включает, — спокойно возразила Ванесса. — Спальня — часть дома. В вашей спальне было холодно, темно и неуютно. Я это исправила.

— Я не просил вас исправлять!

— Вы вообще ни о чём не просите. Вы молчите, терпите и едите подгоревшее мясо. А потом оказывается, что нормальная еда вам нравится. И чай с печеньем вам нравится. И чистые инструменты тоже. Вы просто не умеете просить.

Дамиан пристально посмотрел на неё.

— Дело не в том, нравится мне или нет, — произнёс он, и голос его стал тише, но от этого — опаснее. — Дело в границах. Вы переходите границы. Вы вторгаетесь туда, куда вас не приглашали. Сначала кухня, потом пыточная, теперь спальня. Что дальше? Мой кабинет? Мои мысли? Моя...

— Ваша душа? — подсказала Ванесса. — Нет, в душу я не лезу. Я просто меняю бельё.

— Это не просто бельё! — он почти кричал. — Это принцип! Это моё пространство! Моё! Вы понимаете, что значит для человека, который двадцать лет жил один, обнаружить, что кто-то трогал его вещи?!

Ванесса помолчала. Потом медленно кивнула.

— Понимаю, — сказала она. — Правда, понимаю. Я тоже жила одна, целых три года. В крошечной квартирке над агентством. И когда ко мне впервые пришла Грета и села на моё кресло, я была в ярости.

Грета на своём насесте издала сдавленный звук — нечто среднее между «я помню» и «не напоминай».

— Но потом я привыкла, — продолжала Ванесса. — И кресло стало нашим. Квартирка стала нашей. А теперь я не представляю жизни без Греты. — Она посмотрела Дамиану прямо в глаза. — Я понимаю, что вам трудно. Я понимаю, что вы защищаетесь, но я не враг и не захватчик. Я просто... делаю вашу жизнь немного лучше. Постепенно, шаг за шагом.

Дамиан молчал. Тени за его спиной перестали шевелиться. Искры тьмы погасли.

— Я не просил делать мою жизнь лучше, — сказал он наконец.

— Знаю. Но я всё равно делаю. Потому что я так устроена. — Она пожала плечами. — Можете злиться. Можете кричать. Можете выкинуть льняное бельё в окно и снова постелить чёрный шёлк. Это ваше право.

— Вы разрешаете мне выкинуть ваше бельё?

— Это не моё бельё. Оно ваше. Я просто его поменяла. Если хотите — верните обратно. Шёлк в сундуке, в коридоре.

Дамиан смотрел на неё. Долго, изучающе. Его гнев, казалось, угасал — не потому, что он его подавил, а потому, что он не знал, что с ним делать. Ванесса не защищалась и не оправдывалась. Она просто сидела и вязала, признавая его право злиться.

Это обезоруживало.

— Вы невыносимы, — произнёс он наконец.

— Я знаю. Мне это часто говорят.

— Вы вторгаетесь, переделываете, навязываете...

— Уют, — подсказала она. — Это называется «уют».

— И вы считаете, что я должен это терпеть?

— Я считаю, что вы должны попробовать. — Она отложила вязание и встала. — Поспите одну ночь на льне. Всего одну. Если не понравится — вернёте шёлк. Я даже помогу вам его постелить. Честное слово.

Дамиан прищурился.

— Вы предлагаете мне эксперимент?

— Да, научный подход. Одна ночь — одна переменная. Лён против шёлка, утром скажете результат.

— Я не...

— И лимонный пирог, — добавила она.

Дамиан замер.

— Что?

— Лимонный пирог. Я испекла его сегодня утром. Он сейчас на кухне, остывает. — Ванесса говорила будничным тоном, но в её глазах плясали искорки. — Я планировала подать его к ужину. Но если вы настаиваете на возврате шёлка... что ж, пирог — это награда за сотрудничество. Нет сотрудничества — нет пирога.

В гостиной повисла тишина.

Грета на своём кресле замерла, точно каменное изваяние (на этот раз — по-настоящему, а не в шутку). Эдгар, который, как выяснилось, всё это время стоял за дверью и подслушивал, затаил дыхание.

Дамиан Мортегар, верховный инквизитор империи, человек, чьё имя заставляло трепетать генералов, стоял посреди гостиной и молчал. Его лицо было бесстрастным, но в серых глазах происходила какая-то сложная внутренняя борьба.

Он уже пробовал её стряпню.

Суп, мясо с тимьяном, овсяное печенье и яблочный пирог. Всё это было... вкусно. Не просто съедобно — а по-настоящему вкусно. Так, как не готовили в этом замке уже много лет.

И теперь — лимонный пирог.

Дамиан не знал, любит ли он лимонный пирог. Он вообще не помнил, когда в последний раз ел что-то лимонное. Но он знал, что всё, приготовленное этой женщиной, оказывалось вкусным. И он знал, что если сейчас скажет «нет» — пирога не будет.

Это был шантаж.

Самый наглый, самый абсурдный, самый... женский шантаж в его жизни.

И он колебался.

Ванесса видела это. Её эмпатический дар — слабенький, бытовой, четвёртого разряда — уловил это колебание. Внутреннюю борьбу между гордостью и... любопытством? Или чем-то ещё...

— Одна ночь, — произнёс Дамиан наконец. — И пирог.

— И пирог, — подтвердила она.

— И если мне не понравится лён...

— Я лично верну шёлк. И больше никогда не зайду в вашу спальню без приглашения.

Дамиан прищурился.

— Вы даёте слово?

— Даю.

Он помолчал. Потом резко развернулся и направился к двери. У порога обернулся.

— Пирог, — сказал он. — С лимонным кремом?

— С лимонным кремом и сахарной глазурью.

— В восемь. В малой столовой.

— Будет.

Он вышел. Дверь закрылась.

Ванесса медленно опустилась в кресло. Её сердце бешено колотилось в груди, но на лице расплывалась улыбка — широкая, торжествующая, совершенно неуместная для женщины, которую только что обвинили во вторжении в личное пространство.

— Ты, — произнесла Грета, — только что шантажировала верховного инквизитора пирогом.

— Да, — подтвердила Ванесса.

— И он согласился.

— Да.

— Из-за пирога.

— Думаю, что не только из-за пирога. Скорее из любопытства. — Она взяла спицы и продолжила вязать. — Он хочет знать, удобно ли спать на льне, но гордость не позволяет ему признать это. А пирог — это предлог. Безопасный способ согласиться, не теряя лица.

Грета покачала головой.

— Ты манипулятор. Гениальный манипулятор. Я начинаю тебя бояться.

— Я не манипулятор, а сваха. Сваха знает: чтобы человек согласился на что-то, ему нужно дать возможность сохранить лицо. — Она усмехнулась. — Дамиану нужно было сохранить лицо. Я дала ему пирог. Все довольны.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Эдгара.

— Госпожа, — прошептал он, — я всё слышал. Это было... великолепно. Вы поставили условие хозяину и он согласился. Это невероятно!

— Это не условие, Эдгар. Это взаимовыгодный обмен. Он получает пирог, я получаю возможность доказать, что лён лучше шёлка.

— А если лён ему не понравится?

— Понравится, — уверенно сказала Ванесса. — Лён объективно лучше. Это научный факт.

— Откуда вы знаете?

— Я выросла в трактире. Мы меняли бельё каждую неделю. Я перепробовала всё: шёлк, лён, хлопок, даже конопляную ткань. Лён — лучший, особенно зимой.

Эдгар посмотрел на неё с тем же выражением, что и всегда: смесь благоговения и лёгкого ужаса.

— Я принесу пирог в столовую к восьми, — сказал он. — И прослежу, чтобы чай был горячим.

— Спасибо, Эдгар.

Дверь закрылась. Ванесса осталась вдвоём с Гретой.

— Знаешь, — задумчиво произнесла гаргулья, — я прожила триста лет. Я видела, как рушатся империи, как вымирают драконы, как меняется мода на шляпки. Но я никогда не видела, чтобы женщина приручала верховного инквизитора с помощью пирогов и льняного белья.

— Я не приручаю, — возразила Ванесса. — Я просто...

— ...делаешь его жизнь лучше, — закончила Грета. — Да, я слышала. И знаешь что? Мне кажется, у тебя получается.

Ванесса промолчала. Она вязала — петля за петлёй, ряд за рядом — и думала о том, что сегодня вечером подаст лимонный пирог. А завтра утром узнает, понравился ли Дамиану лён.

И если понравился — она одержит ещё одну победу.

Маленькую, тактическую, но победу.

А из таких побед, в конце концов, складываются большие.

«Дорогой дневник. Сегодня я вторглась в спальню верховного инквизитора. Он был в ярости. Я предложила ему сделку: одна ночь на льняном белье в обмен на лимонный пирог. Он согласился. Грета говорит, что я манипулятор. Эдгар говорит, что это было великолепно. А я думаю: может быть, приручить инквизитора не сложнее, чем приручить гаргулью? Нужно просто знать, что ему предложить. В случае Греты — кофе. В случае Дамиана — пирог, и немного заботы. С тактическим оптимизмом и лимонным кремом, Ванесса Мортегар, повелительница пирогов и льняных простыней».