Виктор уныло кивнул. Нужно больше кофе… или чего-нибудь…

— Вы знаете этот район очень хорошо! Но, монсьор, это странно. — Жюль провёл пальцем по квадрату, вдоль улиц, помеченных воскресеньем… понедельником… — Каждый день вы останавливались ровно за одну улицу до Бульвар Сен-Лоран — Ля Картье Ляте. А почему вы не ходили в Вьё Монреаль? Ведь именно туда люди идут первым делом. Все меня об этом спрашивают. Это почти как будто…

— Как будто что?

Жюль пожал плечами — квебекский жест с тысячью значений. — Как будто вы его избегаете… Un autre cappuccino?

Четверг, полдень. Лёгкая морось прекратилась. Виктор свернул с Дорчестера на Сен-Лоран, «Главную».

В «Монреальском бильярдном зале» повара смотрели в окно, пока жарились шесть бургеров… В «Дворце видео» детские крики мешались с сумасшедшими сигналами автоматов, стоявших стеной… В «Брассери Алуэтт» старики сидели рядами со своими «Молсон» и «Голуаз»…

Виктор шёл с нарастающим интересом. Впервые ощущение сдавленности исчезло. Он перешёл черту. Здесь не было перехода между французским и английским. Здесь не стеклянная перегородка, а стена из бурого камня.

У Майсоннёва он свернул направо. Сен-Дени, пожалуй, был в той стороне, хотя без карты он не мог сказать, как далеко. Миновал два высотных здания с изумрудно-зелёными балконами и шёл до церкви.

Похоже, это оно.

И точно. Рю Сен-Дени был Рю Крезан с оттянутыми каблуками: рай баров, бистро, галерей и парижских кафе… викторианские серые дома из тёсаного камня, выкрашенные яркими пастельными красками…

В «Баре Пикассо» смех уже начинался… В «Салоне столетий» подавали обед на другой тротуарной веранде с настоящими кленовыми столами и золотыми пластиковыми стульями… В «Дискотеке Л'Акс Секс» становилось жарче — avec Couples Érotiques et un Go-Go Boy  (с эротическими парами и гоу-гоу бойцом)… А через дорогу из «Гранд Кафе» махала проститутка…

Виктор шёл, всасывая атмосферу, как крепкое красное вино. На Карре Сен-Луи он остановился посмотреть, как рабочий с шестом-сачком вычерпывает мусор из пруда. Вдоль изгороди, окружавшей парк, отреставрированные особнячки сверкали слуховыми окнами.

Виктор просидел на площади час — без причины, пленённый. Перед уходом мальчик начал петь: — «Mi-chelle»…

И Виктор, казалось, услышал слова как будто впервые.

(Bonjour…)

В тот вечер, вытянувшись на лоскутном одеяле в гостиничном номере, он решил отрастить усы.

Настоящие… à la Сапата…

(Un moustache — avec du molsonne… (Усы — и «Молсон»…))

2

В полдень группа из девяти человек собралась у станции метро «Шан-де-Марс». Пешеходная экскурсия должна была начаться с восточной стороны Вьё Монреаль, а закончиться там, где большинство экскурсий начинается, — у мест основания города. Группа следовала за гидом, Месьё Руайе, по Авеню Вижер к Рю Сен-Дени и вниз. Несколько коротких кварталов с разрозненными намёками на другое место и время. Потом, у Рю Нотр-Дам, Сен-Дени стала Рю Бонсекур.

И вдруг земля ушла у него из-под ног. «Здесь и сейчас» ускользнуло, когда старая улица накренилась и опустилась. У подножия булыжного спуска превращение было полным.

— Часовня Нотр-Дам-де-Бонсекур. — Руайе взглянул на них торжествующе. — Начинать не откуда больше. В других местах вы бредёте вброд — то там памятник, то тут — среди бутиков и парковок. Здесь настроение не прерывается и не мелеет. Здесь вас накрывает с головой.

Группа начала медленный спуск, растянувшись через Рю Бонсекур. Руайе — невысокий человек лет пятидесяти — говорил напряжённо, пока они шли. Виктор вполуха слышал фразы, проскальзывавшие сквозь заклинание.

— …называют Церковью моряков — из-за моделей кораблей, свисающих с потолка… обеты потерпевших кораблекрушение… построена с 1657 по 1675 год…

1657… Виктор сделал три снимка.

— Вот слева, — сказал Руайе, — знаменитый Дом Кальве… 1770 год…

Двести лет назад…

На Рю Сен-Поль, сразу за часовней, раскинулось протяжённостью в квартал Боnsecours — величественное здание с чугунными дорическими колоннами и куполом в стиле Ренессанса, напоминавшим соборный.

— …построено в 1845 году как рынок… а потом, после пожара…

Здание придавало улице с её чёрными фонарями и деревьями иллюзию грандиозного простора. В памяти мелькнула дата — не совсем отчётливая, не успел поймать. Он всё же чувствовал нечто правильное — нечто исключительно реальное в Рю Сен-Поль. И, подхваченный порывом, отмерил шагами от тротуара до мостовой, потом прямо к Маршé.

— Ну что, месьор? — протянул Руайе.

Виктор поднял палец. Через мгновение перевёл шаги в футы. — Восемнадцать метров! — воскликнул он. — Когда это построили?

Руайе закатил глаза и улыбнулся. — В 1674 году. А теперь пройдём несколько сотен шагов до Шато Рамезé.

Здание было восхитительным. Снова Виктор почувствовал, что как-то… он приближается к чему-то…

— …1705 год… блестящий образец городской жилой архитектуры раннего восемнадцатого века…

Виктор коснулся затвора… замер…

1705…

— Месьор Франкль?

— Извините. — Виктор плёлся в хвосте группы, пальцы сплетены за спиной.

Руайе повёл их по Рю Сен-Поль, вверх по Водрёй и Сен-Венсан, потом на запад по Нотр-Дам. Энтузиазм его не убывал. Даты и сведения сыпались, точно с телеграфной ленты, пока цепочка чудес возносила Руайе в череду остановок.

— И теперь — чудо первого порааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааадка: Собор Нотр-Дам.

Церковь такой красоты, что это почти граничило со святотатством… И всё же…

Виктор отбился от группы. На этот раз ощущение близости было совсем острым. На углу Рю Сен-Сюльпис мелькнула ещё одна дата. 16-… Когда?.. 16-что-то!…  Узкую булыжную улочку обрамляли чёрные фонари и каменные корпуса складов-скелетов. Дальше были бутики — но сама улочка уцелела: прямая связь… Щёлк…

Руайе, казалось, не заметил его отсутствия — или, может, был рад передышке.

— …Вьё Семинер, старейшее из первоначальных зданий всего Монреаля…

Да, вот именно… 16-…

— …85, работы Доллье де Кассона…

— «85»? — переспросил Виктор.

— «85».

— Месьор Руайе — вы уверены?

— Месьор Франкль. Écoutez.  1685. OK?

— Извините, — выпалил Виктор. Он разглядывал здание, пока гид говорил. Часть его была очень близко… Очень близко к тому, что он искал… Вот эти ворота… Да… Виктор старательно выкадровал передние ворота и щёлкнул затвором, довольный.

Вниз по Рю Сен-Франсуа-Ксавье к Пуэнт-а-Кальер — кирпичная площадь с восемью чёрными фонарями, шестью скамейками и одиннадцатью деревьями.

— …первоначально форт, окружённый деревянным частоколом… Месьор Франкль?

Невидимая молния…

— Месьор?

Беззвучный гром…

— Вы в порядке?

Неудержимое желание обернуться… физическое принуждение…

Виктор в одиночку побрёл к Рю де ла Коммюн. Перейдя, за несколько секунд оказался в центре ухоженного сквера. Справа обелиск чтил память первых жителей города. Перед ним стояла таможня неопределённого возраста. Виктор отключил и то и другое — со всеми окружавшими отвлекающими факторами.

Здесь было что-то особенное… что-то странное и сильное… ( Real Strength… ) Это был просто сквер с травой — и всё же он чувствовал, что добрался до Истока…

(Écoutez…)

Что?

(Écoutez…)

Виктор поднял «Инстаматик».

(Щёлк!)

Голова начала гудеть.

(Good Luck!)

— …Пляс Руаяль… 1645…

Виктор повернулся лицом к Руайе и—

Кто-то вскрикнул: — Господи!

— он не мог перестать поворачиваться. Он начал, собственно, вращаться. И в этом вращении увидел толпу — с ощущением себя высоко над ней, с раскинутыми, как крылья, руками.

(Écoutez!)

И вот руки у горла — пытаются остановить стягивание. Или каким-то образом сами его вызывают? Он чувствовал, как лицо вспыхивает алым; даже глаза горели.

(Écoutez!)

И, вращаясь, он чувствовал, как руки сжимаются — словно поправляя петлю. Чей-то голос позвал.

(Maintenant!)

Звук двери — открывавшейся или закрывавшейся. Рёв толпы. Щелчок. Падение. И темнота, когда он рухнул и потерял сознание, шепча: — Nous reviendrons.

В четыре Виктор вышел из гостиницы.

В шесть он был на пути домой.

КНИГА ТРЕТЬЯ

1

— Nyowwww wheyuhhhh  (Ну и куда) оно могло подеваться? — Джордж ошалело таращился с лестницы. — Господи, это всего лишь барашек. Куда я его мог положить? Я положил его в карман? — Он поднял плафон повыше и поискал. — Я уронил его на ковёр? Виктор, посмотри.

Виктор посмотрел ещё раз, хотя они уже обыскали ковёр на коленях. — Нет его здесь, Джордж. Прости.

— Чёрт возьми, если бы я не знал лучше, я бы готов был поклясться, что вещи и правда исчезают. — Джордж спустился и прошаркал к книгам у кресла. Из промежутка между стопками материализовался «Экс». Он сделал долгий глоток и опустился в кресло с вздохом. Новая лампочка слепила сверху, точно прожектор в полицейском участке.

— Знаешь, — сказал Джордж, — не могу поверить, как ты набросился на еду сегодня вечером. Что ты там съел? Двойную порцию овощей, курицу с кешью, двойные вонтоны, яичные рулеты, три стакана молока, половину моей свинины — и оба наших печенья с предсказаниями.

Виктор тихонько рыгнул и допил молоко. Это была правда. С возвращением в зал у него разыгрался аппетит.

Джордж устроился в кресле. Снова поправил очки и ещё глотнул пива. — Ну, рассказывай подробнее про тот случай.

— Да ничего особенного.

— Конечно. Ты вернулся на два дня раньше из первого отпуска за много лет. Давай.

— Ну… Мы гуляли, понимаешь, по Старому Монреалю. И время от времени у меня возникало странное чувство — знаешь — что всё как-то знакомо, что я «нащупываю». Иногда очень сильно, иногда почти не замечал. Когда мы добрались до Пляс Руаяль, мне показалось, что я в огне. И у меня случилось что-то вроде припадка, Джордж. Не мог дышать. Потерял сознание.

— Ну, ради всего святого! — Ноги Джорджа вылетели из-под него, словно его ударили по коленям. Он сел прямо на краешек кресла.

— Наверное, жара, — сказал Виктор.

— Жара! Знаешь, не будь мы друзьями, я бы сказал, что ты сам виноват.

— Что?

— Виктор, «Звёздные войны» давали тебе мурашки. Ты выходил из зала шесть раз на «Хэллоуине». А потом тащишься торчать на этом мрачном месте.

— Пляс Руаяль был рынком—

— …и местом публичных казней.

— Что!

— О да. Колодки. Заключённые в оковах. Трупы, оставленные на дни гнить под солнцем — вороны выклёвывали глаза.

— Боже мой…

— Ты, что же, не—

— Нет, клянусь!

— Виктор, ты недели просиживал над путеводителями. Ты должен был где-то это прочитать.

— Джордж, этого там не было.

— Слушай. Слушай, перестань себя запугивать. Соглашайся, или морковный пирог остаётся в холодильнике.

Бывали моменты, когда трудно было помнить, что Джордж — доктор санскрита. Мировая величина в уитменоведении. Это был один из таких моментов. Он ушлёпал прочь, как Пиллсберийский Тестяной Мальчик, и вернулся с двумя кусками пирога в ритме румбы.

— Дай-ка ещё раз взгляну на эти фотографии, хорошо? Только что кое-что подумал.

Он медленно перелистывал стопку — задумчивые хмыканья вперемежку с сочными причмокиваниями во время жевания. Иногда останавливался; листал назад. Поставил тарелку на пол. Перелистал всё ещё раз — от начала до конца, поглаживая однодневную щетину.

— Что это? — спросил Виктор.

— Не знаю… Что-то в них странное, но не могу поймать. Смотри, вот снимок Рю Сен-Поль — рядом с Марше Бонсекур. Ну, сам Марше почти вырезан из кадра. Вот снимок Рю Сен-Сюльпис. А это Рю де л'Опиталь. Это же просто улицы, чёрт возьми.

— Они исторические.

— Ну и Собор Нотр-Дам тоже! Шато Рамезé!

Виктор пожал плечами. — Знаю.

— Вот чёртовы ворота Сюльпицианской семинарии… Это очень странно… Знаешь, я не вижу ни одного снимка нового Монреаля.

— Я отснял рулон, — сказал Виктор, — может, два. Должно быть, плёнка потерялась.

— Ну, у тебя остался весьма своеобразный взгляд на город.

— Наверное.

— И говоря о своеобразных взглядах… — Джордж, не глядя, снял «Листья травы» с одной из задних стопок. Открыл на последней закладке и держал книгу — раскрытую, плоской ладонью. — Сейчас пишу статью о смерти и Уитмене. Хочу, чтобы ты кое-что послушал.

— Джордж, в самом деле.

— Не будь занудой. Знаешь, говорят правду. Единственное, о чём осталось быть занудой, — это величайшая тайна из всех. Слушай. — Джордж читал тихо, почти нежно.

Я всё ближе к тебе,

  Думаешь ли ты обо мне теперь так же, как я думал о тебе,

  Я заранее сделал запасы,