Ночь была тёплой, и Сен-Дени бурлил — лучше, чем Виктор помнил. Остальной город был в сравнении a cappella (без музыки). Вдруг, за этим поворотом, вступали бас и ударные. Мимо «Ше Ашиль Бар/Диско»… «Клуб 1560 авек Данзёз Ню»… «Бар Пикассо»… «Бистро а Жо Жо»… его раздвинутые окна открыты в знойный августовский воздух… голоса парней взвивались, как рога охоты…

«Tu as-ti vu les farme-ta-yeule?»  (Ты видел этих заткни-рот?)

«Tu la vois de garrocher?»  (Ты видишь, как она их швыряет?)

«Heille, bébé, voulez-vous changer de gomme?»  (Эй, детка, хочешь поменяться жвачкой?)

У «Салона Сент» три школьницы, шедшие в обнимку, вдруг пустились в хоровой танец — леггинсы выбивали ногами высоко под короткими юбками.

(Un beau sauteux de clôtures…)

Добравшись до «Л'Акс Диско Секс Клуб», Виктор повернул обратно. Единственный пустой столик стоял у центрального окна «Гранд Кафе». И он подумал: почему бы нет — пятница, чем плохо — и перешагнул через рельсы к своему месту.

Зал был цирком на Центральном вокзале — посетители носились туда-сюда через открытые окна, официанты мелькали между сверкающей медной стойкой. Растения, папоротники и лампы Тиффани свисали с длинных труб. Виктор только-только устраивался на стуле, когда материализовался официант.

— Bonsoir, monsieur.

— Bonsoir , — ответил он.

— От друга у стойки, — сказал официант — и исчез.

Виктор уставился на «Экс» с чем-то между смущением и паникой. Конечно, это просто ошибка… Он не мог, не должен был, не будет…

(Посмотри…)

Иней на стекле начал таять гипнотическими узорами. Бутылка, казалось, вздохнула.

Пятница… Это была пятница вечером… Он не брал в рот настоящего ни с 1969 года… Виктор готов был расплакаться, думая о выходных, проведённых в своей комнате…

Он проигнорировал бокал и сделал маленький глоток прямо из бутылки. Ещё один. Булькающий третий. Его заряжало энергией и силой. (Real Strength…)  Ещё три глотка — и бутылка опустела. Когда официант появился снова, Виктор облизнулся.

— Encore!

С пятой бутылки всё стало размытым. Он помнил, как выходил из «Гранд Кафе»… как проходил мимо ребят на ступенях «Национальной библиотеки»… как останавливался за пивом в «Сен-Сюльпис» — у тротуарного столика с коричневыми столами и жёлтыми зонтиками… Он помнил, как слышал попурри из «Битлов» — и помнил, как пел… потому что песни напоминали ему вечера в бильярдных на Главной… в кафе вдоль Сен-Дени…

Он помнил какую-то женщину в проезжавшей машине, бросившей на него странный взгляд, когда он спотыкался…

И помнил, как кружил — пока не перестал что-либо помнить… кроме ощущения, что это — дом.

2

В три часа, когда утренняя тошнота прошла, Виктор пересёк великий рубеж в Старый Монреаль. Снова странное ощущение вхождения в сон — единственным звуком, помимо его шагов, были щелчки «Кодака». Он снимал не думая, смутно осознавая, что многие снимки, хотя и повторные, почему-то снова казались необходимыми — Часовня Нотр-Дам-де-Бонсекур, Рю Бонсекур — и что новые снимки выделялись, словно в барельефе.

La Maison du Pierre du Calvet… Le Château Ramezay…  Остановка на Рю Сен-Венсан — встать под уличным фонарём… Щёлк… #427… Дом Бодуэн… 1690 , гласила табличка… Примерно так и выходило… 1690… Да…

В пять он остановился у Сюльпицианской семинарии. В прошлый раз ошибся… Нет, не совсем ошибся… Снимок передней стены и ворот был хорош… Но то — в прошлый раз… Сейчас… Он выкадровал переднюю стену и ворота, как прежде, затем наклонил объектив, чтобы включить колокольню и часы. Да… Вот теперь именно то, что нужно…

Виктор ходил ещё час — останавливаясь, чтобы измерить особенно тёплую улицу, или снять ещё один кадр, — пока в шесть не кончилась дорога. И кончились отговорки. С момента приезда его ждало второе свидание на Пляс Руаяль.

Он пошёл назад по Рю Сен-Поль, заходя на место с тыла.

8:00. Колдовской час. Новые здания гаснут в тенях. Уличные фонари освещают только самые старые и верные фасады. Вьё Монреаль расслабляется в том «я», которое он предпочитает. Всё гаснет, что не принадлежит, или превращается. Шесть такси «Ла Саль» в ряд с оранжево светящимися знаками сверху становятся огоньками сигарет в ночи. Колёса редкого проехавшего авто звучат, как копыта на булыжнике. Фары превращаются в газовые фонари на дребезжащем calèche .

С одной из шести деревянных скамей Пуэнт-а-Кальер он смотрел на Пляс Руаяль почти с нежностью. Так ребёнок смотрит на прежних призраков с ностальгией: первое причастие, конфирмация… Тайна теперь объяснялась крохотной табличкой, которую он пропустил прежде: Последняя публичная казнь состоялась на этом месте. Пьер Бушет, убийца, был повешен 15 июня 1680 года.  Виктор почувствовал то же ощущение перехода в новую фазу жизни. То же ощущение завершённости — и предвкушения. Что-то внутри него открылось — какое-то крошечное тайное место, требовавшее, чтобы до него добрались, — но как?

(О, пылающее и краснеющее лицо! О, безрассудный жар!

  О, ради бога, пусть никто не видит меня сейчас!)

Пальцы Виктора нащупали пачку в кармане. Он совсем про неё забыл. Но её присутствие казалось не столько удивительным, сколько — как ни странно — уместным. Он думал о Вивви, лениво попыхивавшей… Вивви смеётся, трясёт волосами, сигарета в «V» из пальцев, два тонких дымных следа из ноздрей…

Начинать, конечно, было безумием… Но внутри было это тайное место…

Целлофан затрещал, разодранный, улетел на ветру. Следом улетел шарик фольги. Спичка, зажжённая, вспыхнула оранжево-синим. Два затяжки — и она горела.

Ощущение было определённо странным… Совсем не тот удар, которого он ожидал, но сильное… Как глубокий массаж…

Именно… Дым имел пальцы…

(Strength…)

В квартале от него джаз-банд врезал в «Чикаго». Когда первый рифф накрыл его, он вдохнул его вместе с дымом. Потом поднял воротник и последовал за ведущим.

Смех, звон стаканов и взлетающее соло трубы лились через открытую дверь. Он остановился, чтобы прочесть табличку под одним мерцающим фонарём в газовом стиле: Ше Жак, est. 1780.  Он щелчком отправил окурок на мостовую и занял место у дальнего конца стойки.

«Ше Жак» был почти полностью восстановлен: стены, балки, столбы и поручни из сучковатой сосны и могучего дуба… головы медведей и лосей… мушкеты… части старых кораблей, когда-то причаливавших в гавани…

1780… Именно так…

Разодетая толпа могла бы быть трапперами и шлюхами… бармен — солдатом… Захваченный атмосферой, Виктор застыл, разинув рот. И был поражён, увидев перед собой высокую бородатую фигуру. И холодный «Экс» на стойке.

Он приказал правой руке не брать его. Не послушалась. Запотевший стакан ласкал ладонь. Он заикнулся: — Что это?

— Tite mol.  — В тёмных глазах мужчины было любопытство.

— Что вы на меня так смотрите?

— Pardon, monsieur.  — Тот не пошевелился.

— Мы знакомы?

— Non, monsieur.

— Но вы смотрите!

— Je regrette.  Вы мне кого-то напомнили.

— Кого?

— Pardon.

— Dites-moi!

— Забудьте, монсьор.

Четыре пива спустя — и он забыл.

Пять. Прекраснейший кайф в мире. Виктора осенил план. Он вернётся на Сен-Дени — ну, часа через полтора, когда будет совсем хорош, — и найдёт какую-нибудь хорошенькую minoucheuse  (кошечку) — молоденькую сегодня, лет шестнадцати, не больше — и возьмёт к себе в комнату… Свежесть, c'est le best  (это лучшее)…

(Un beau sauteux de clôtures…)

Но сначала…

Дум! Дум! Дааааааааааааааааадидах! Дум! Дум! Дааааааааааааааааадидах!

Знакомое вступление ворвалось командой трубача в стиле Сачмо.

Они начнут разносить весть…

Потому что он уезжает сегодня…

Виктор привалился спиной к стойке и благодушно окинул взглядом зал. Ему хотелось обратиться к этим незнакомцам, сказать «спасибо», разбить зеркало, пуститься в пляс.

Теперь все пели — кто по-английски, кто по-французски, бутылки барабанили по стойке. Виктор почувствовал, как в горле вздымается второй куплет.

Нью-Йорк!

В этот момент он заметил плакат — расплывчатое пятно в нескольких метрах от стойки. Один из тех газетных репро, которые кажутся с пылу-жару из архивов. Он прищурился — такой же озадаченный, как бармен, — не в силах разобрать надпись или отвести взгляд.

Ноги сами понесли его — ощущение, что сейчас что-то произойдёт, что ему не помешать, слишком сильное. В двух метрах глаза различили медведя на задних лапах с разинутой пастью. Он шёл глубже, как во сне. Мимо полузнакомого лица женщины с Сен-Дени. Ещё ближе. Уже не задаваясь вопросом, почему она плакала. Или почему она крикнула «Жан-Поль!» вот так. Или даже почему он уронил пиво и замолчала музыка. Момент пришёл. Одним мощным взмахом когти разверзли ему грудь настежь, руки полуобняли себя, выжимая жизнь из тела.

Текст настигал его по частям — каждая рубила до кости. 4 сентября 1780 года… Кристофер Что-то — похоже на Буклетт — подозреваемый в серийных убийствах и изнасилованиях… разорван на части в подвале… медведем хозяина…

Виктор почти вылетел из таверны.

(Good Luck!)

Из города он уехал на следующее утро — поклявшись никогда не возвращаться.

КНИГА ПЯТАЯ

1

К пяти, забрав фотографии в «Клик», Виктор успел составить некоторое мнение о происходящем. С одной стороны, это было весьма странно; с другой… Трудно сказать…

Он убрал пакет в карман и, не имея цели, направился в сторону Янг, потом вверх. У Блур его ноги сами направили его. Старые друзья — лучшие, а он слишком долго отсутствовал.

— Конечно, — это было «шуваааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа» . Джордж закрыл за ними дверь и щёлкнул выключателем. Взмахом руки он завершил разговор, начатый в «Сай Ву».

— Что ещё тебе нужно? Кухня. Туалет. Кладовка. Большая комната — работать и отдыхать. Диван с раскладным матрасом. Остальное — реклама. Садись, пока я тут приберусь. — Джордж сложил разбросанные страницы воскресного «Сан» и добавил к стопкам карандашей, санскрита и Уитмена блуждавших собратьев. — Реклама! Тебе не нужен пентхаус. Тебе не нужна чёртова джакузи. Тебе не нужны шёлковые дизайнерские халаты или мебель в стиле французской провинции. Вкладывай деньги в то, что важно: книги, путешествия, кино, пиво, маленькие девочки — или маленькие мальчики. Вот в чём смысл. У меня есть кофе, чай, молоко, газировка…

— Пожалуй, возьму «Экс».

— Господи! — Джордж шлёпнул себя по щеке и хохотнул, исчезнув в облаке дыма.

Взгляд Виктора скользнул к пачке, лежавшей на «Листьях травы». Когда старик вернулся с пивом в обеих руках — «Кэмел» уже горел. Виктор выдул идеальное кольцо, а потом второе — прямо сквозь первое. Само собой разумеющееся.

— Вот так! — Джордж поставил «Экс» Виктора и унёс свой в кресло, где подогнул под себя ногу. — Ну, давно ли это?

— Ещё не начал по-настоящему. Просто из любопытства. — Долгая, глубокая, задумчивая затяжка — и выдох через ноздри.

— Хочу сказать тебе, Виктор: я видел много курильщиков — много курильщиков — и ты переплюнул их всех. Ты куришь эту чёртову штуку со стилем! — Джордж закашлялся и прочистил горло — скрип переключаемых передач. — Знаешь, я раньше беспокоился о тебе.

— Джордж—

— Нет, дай закончу. Жизнь без выпивки и табака—

— Джордж, слушай, мне нужен твой совет.

— Конечно, дорогой мой. Что случилось?

— Те фотографии из первой поездки… которые ты находил странными…

— Да?

— Посмотри на вот эти.

Джордж-Профессор являл собой незабываемое зрелище — рукава закатаны, ноги подогнуты, как у очкастого Будды-курильщика. Он раскладывал снимки стопками — как открытую версию пасьянса. Выражение было твёрдым, почти суровым, чёрные глаза ясными и острыми за нелепыми линзами, правый уголок рта взведён, как курок.

Закончив раскладку, он дал первый залп. Стопки, объяснил он, были отдельными категориями. Первая — самая простая: снимки Старого Монреаля. Они, по крайней мере, были едины по времени, сколь бы странными ни казались. Вместе они образовывали базу для изучения остальных.

— Это же загадка, не правда ли?

— Загадка… Да, наверное…

Вторая стопка состояла из повторов, снятых во второй поездке. Джордж тихо выругался и добил «Экс».

— Вот здесь ты меня прижал. Вот здесь, вот где проблема. Почему повторы?

— Не знаю, — пробормотал Виктор.

— Не знаешь. Хитрая бестия. Я разберусь, вот увидишь.

Дальше — оставшиеся снимки второй поездки из нового Старого Монреаля.

Он изучал стопки долгое время. Когда красный огонёк «Кэмела» добрался до перепонки пальцев, он рассеянно придавил окурок и сказал просто: — Даты.