Потом Билч. В четверг перед возвращением ему не повезло встретить Виктора на Янг. Было два часа, и Франкль был в позднем обеде, занимаясь личными покупками. Он даже не повёл бровью в ответ на запах выпивки от Билча. Вот что было в Викторе хорошего — почему он далеко пойдёт. О, не на самый верх — недостаточно хитёр — но продвинется. Билч начал что-то объяснять насчёт выпивки и врачебных предписаний, когда почувствовал, как отваливается нижняя челюсть. Ты, — говорит он. — Ты в самом деле. Посмотри на плечи — они стали больше…  — Нет, это просто пиджак, сэр. Мне правда нужно идти…  — Билч побрёл на север к метро, думая: больше… больше… монстр…

iii.

Каждый раз, когда «Итон» доставлял покупки, у мистера Уоллеса был стробоскопический проблеск перемен в квартире Виктора: красный ковёр Ming … бордовые шторы… диван в стиле смокинга… эротические картины на стенах… и новая — нет, не стерео — квадрофоническая акустическая система…

Миссис Эллиотт уже несколько дней скандалила из-за ночного шума. Но правда: Виктор — и рок-н-ролл?

iv.

Виктор почувствовал вопросительную интонацию в голосе арендодателя. У него был собственный вопрос: чья это, собственно, квартира?

— Посмотрю, что можно сделать, — сказал он. Без дальнейших объяснений закрыл дверь, задвинул засов и вернулся к работе: четыре сета по пятьдесят разгибаний с двухкилограммовыми утяжелителями на лодыжках. Несравненный голос доктора Вествуда наполнял комнату.

«Навязчивый редко извиняется. Когда он это делает — не из раскаяния, а из политической целесообразности. Он редко, если вообще когда-либо, имеет причины для сожаления. Сожаление — ослабляющая привычка, притупляющее состояние духа».

На середине первого сета старая карга принялась колотить в стену.

— Иди ты! — вскричал Виктор.

v.

Гидеон Ле Муан из монетного магазина «Принс Альберт» смотрел вслед уходящему Виктору Франклю — и Виктор был на триста долларов богаче. И на сто беднее. Монета должна была принести ему не меньше четырёхсот. И Ле Муан бы купил. Странно…

Это была третья продажа Франкля менее чем за два месяца.

Ле Муан пыхнул трубкой и улыбнулся. Какой бы ни был у этого мужчины крючок — здесь было на чём заработать.

vi.

Джордж оглянулся на дверь Виктора. Не следовало приходить без предупреждения. Прошло несколько недель с тех пор, как Виктор звонил, но Джордж был достаточно взрослым, чтобы понимать. Надо было звонить… Надо было…

Дверь лифта закрылась за ним, и клеть начала медленный спуск. Он бывал у Виктора однажды и смутно помнил посещения к дедушке. Слабый затхловатый запах; старые вещи — блёклые, но хорошо сохранившиеся; порядок, порядок везде. То, что он видел только что, была квартира другого человека — с другим человеком внутри. Виктор был отстранённым — откровенно угрюмым. Большую часть часа он смотрел в ковёр, сжимая этот чёртов эспандер. Дважды произнёс такое, что Джордж мог описать только как отвратительное.

Лифт опустился с усталым стоном. Джордж пропустил «Кэмел», вдыхая воздух. Хорошо было выйти; хорошо будет дома. И всё же не мог отделаться от ощущения, что что-то пошло принципиально не так.

vii.

Виктор изучил последнюю партию набросков.

В третьем была возможность. Он нёс послание чисто и экономично: 1980 — сейчас или никогда…  с оставшимися двумя месяцами…

Он плюхнулся на диван, закинув одну ногу через подлокотник, и ритмично сжимал эспандер, мрачно думая.

Дорога была такой одинокой… часы такими долгими… Годами его не касалась женщина… Боже, годами!…

Внезапный гул в паху поднял его на бёдра. Он прижал ладонь к боли — сквозь ткань, словно пытаясь сдержать её. И в некоем трансе начал ласкать себя… думая о Вивви… да, это Вивви… кто же ещё, кроме Вивви…

Белый атлас на белых атласных простынях. Алые ногти и иссиня-чёрные волосы, вихрящиеся, как под водой. Люди тихо сходили с ума, мечтая о таких наслаждениях. Он ждал. Она замерла. Она начала. Взяла его в крохотные руки (сегодня ночью он вздымался сквозь них) и провела кончиком языка в длинном, нежном круге вдоль пылающего края.

С большим усилием он открыл глаза. Её черты потерялись в этом водопаде волос. Но на мгновение Виктору показалось, что он видел—

(Встреть меня…)

— или было смутное впечатление, что… Прежде чем он успел вспомнить — она поглотила его целиком; и он надеялся, что ему никогда не познать поцелуя глубже этого. Когда он кончил — бился, как рыба на песке.

Утром он решил вернуться в Монреаль.

viii.

Дерек Коул крейсировал по Стрипу. На улице второй половина дня была знойной — даже для начала августа; в салоне чёрного «Кадиллака» было достаточно прохладно. Коул кивнул, сказал: — Уверен? — И повесил трубку.

Он раздавил сигарету, щелчком смахнул пепел с манжеты куртки «Армани». Налил себе «Манхэттен» и откинулся, предоставив вождение Гарри. Как выстраивать следующий звонок? Речь шла как минимум о руке. Но Коул был уверен: этот мужчина — не злостный должник. Не в глубине души. Он просто не осознаёт реального положения дел. Всё ещё сон, от которого он должен был бы проснуться в любой день. Обычные методы, конечно, имелись — но время было не то. Коул поставил бокал и набрал номер.

Ответил женский голос. Жены. — Алло?

Коул с идеальной точностью воспроизвёл тихий жалобный голосок — без тени улыбки. Кроме разницы в тональности — зеркальное эхо.

— Кто это? Кто-о?

Коул отозвался — хладнокровный и спокойный.

— О, боже, пожалуйста!

— О, боже, пожалуйста! — Полный ужас. Потом вверх на целую октаву. — Дайте мне его!

— Его нет!

— Да есть!

— Откуда у вас новый номер?

Пауза. Его самый низкий, самый тихий голос. — Я знаю о вас всё.

— Стив сейчас не здесь. Правда—

— О да, здесь. Я его вижу.

— Где вы?

— Я везде, куда вы смотрите. А теперь позовите его к телефону, пока я не досчитал до пяти, — иначе ваш чёртов дом сгорит дотла!

Внезапно Коул остановился. Он рассеянно положил трубку. Машина притормозила у Куин и Янг. Через дорогу, в полквартале, приближался странный призрак. Коул прищурился, подавшись вперёд. — Какого хрена, — пробормотал он.

Гарри обернулся через плечо. — Что происходит?

— Посмотри-ка.

— На что?

— Я сказал — посмотри. — Коул указал.

— Чёрт, вылитый он. Странно.

— Мужик, если бы я не знал лучше…

— Не может быть.

— Наверное, — тихо сказал Коул. Машина впереди тронулась. Призрак был в нескольких метрах от тротуара.

— Тот поменьше, — сказал Гарри. Машину он не двигал.

— Угу.

— Да ладно, гляди на очки.

— Точно. — Коул опустил стекло, пальцы сомкнулись вокруг пистолета, извлечённого из бардачка.

Спокойно, совершенно спокойно, он обратился к призраку.

— Эй, приятель, огонька не найдётся?

ix.

Виктор встретил взгляд мужчины и удержал его. «Злодей» казался недостаточным словом для того, что его потрясало. Он чувствовал отвращение — абсолютное и личное — как будто этот человек… как будто… Чёрт возьми…

— Я не курю, — сказал он.

— Alors, dites-moi, qui est-ce qui est au batte?  (Тогда скажи мне, чья очередь бить?)

— Простите? — Виктор вырвал взгляд, испуганно заморгав. — Я не понимаю. — (Чья очередь — бить?)

— Ах! Неделя в Монреале — и я забыл английский. Как проехать на Дандас?

— Вы едете в неверную сторону. Два квартала на север, дальше Шутера.

— Спасибо.

x.

— Исключено. — Гарри развернулся.

— Да. — Коул вытянул шею, чтобы бросить последний взгляд. — Ни малейшего шанса.

— Тот поменьше.

— Другой голос.

— Без акцента.

— Очки — как донышки от бутылок. — Коул откинулся и облегчённо вздохнул.

xi.

Виктор смотрел вслед удаляющейся машине — отвращение не исчезало. Когда автомобиль скрылся, он пошёл дальше на север, к Шутеру. У него было назначено на час — первая примерка контактных линз продлённого ношения.

xii.

— Мы за вами наблюдаем, Виктор. — Мистер Уайт жестом указал на небесно-голубое кресло на облачно-мягком ковре. Это была пятница перед поездкой Виктора в Монреаль. Билч уходил домой «больным» на третий день той недели. В остальное время был бесполезен.

— Садитесь, Виктор Франкль. Присаживайтесь. Хотел поговорить с вами. Покурите? — Уайт протянул коробку гаванских сигар.

— Нет, спасибо.

— Хорошо, уважаю. — Уайт раскурился с несколькими затяжками, подняв голубое облако вокруг себя. — Не думайте, что мы не замечаем, кто держит ваш отдел на плаву.

Ментальные пальцы Виктора завертели его секретную картотеку. Рок всегда знал, что делать.

(Жжжжжжжж… Щёлк…)

Виктор опустил глаза. — Сэр, в самом деле. Всё, что я знаю, я узнал от Рона.

— Лояльность. Уважаю. Но это всё равно оставляет нас в щекотливом положении.

— Сэр?

— Когда человек — любой человек — попадает в беду, нужно всё взвешивать. Его послужной список. Стаж. И так далее и тому подобное. Но есть граница. И когда эта граница пересечена, если положение не изменилось, — необходимо менять кое-что другое, чтобы защитить границу. Понимаете, о чём я?

Всю жизнь Виктор гадал, что обсуждают люди в синих костюмах с золотыми кольцами и сигарами за массивными дубовыми дверями. Теперь наконец понял.

Его принимали в семью.

xiii.

Станция за станцией отступали в его отражении в стекле несущегося поезда. Прошлое было чередой унылых залов ожидания — оставленных теперь так же далеко за спиной, как и перроны.

Мимо Батхёрста… Оссингтона… Даффери… Лансдауна… Киля…

Мимо маминых песен… отцовских кулаков… и брата, погибшего во Вьетнаме…

Он воткнул большие пальцы в жилет и откинулся.

Человек без прошлого.

Человек без страны.

Серебряная стрела поглощала рельсы — всё быстрее неся его к переменам, ожидавшим его в конце.

Лучшего в его жизни года.

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

1

— Bonsoir , — сказал Виктор. Беззубая улыбка. — Давненько, mon ami.

— Я хотел бы—

Старуха заткнула его, погрозив пальцем. — Ты думаешь, старуха забывает, mon beau sauteux de clôtures?  (мой красавчик-кобель перелаз)

Его понимание жуаля  было всё ещё скорее интуитивным, нежели буквальным. Но если он не ошибался — его только что назвали (в старомодном жуале ) похотливым кобелём с поляны.

— Но, мадам—

— Мадемуазель! — прощебетала она.

— Вы меня знаете?

Квебекское утвердительное «м-м». — 1880-й — не тот год, что я скоро забуду. Voilà.

Старуха достала с второй полки пачку «Голуаз» без фильтра и положила на прилавок с торжествующим взглядом.

У Виктора не хватило духу отказаться. Или спросить, что, чёрт возьми, означает 1880. Вместо этого он положил доллар и велел ей оставить сдачу — думая выбросить сигареты на улице. По внезапному порыву, прямо перед тем, как обернуться, он сказал: — Viens icitte, ma belle crotte!  (Иди сюда, моя красотка-дрянь!)

Старуха беззубо расплылась в счастливой ухмылке. — О, вы плохой, а? Помните, что я вам говорила, дорогой. Good Luck, Good Luck, Good Luck!

За ним звякнули колокольчики. Он вышел на Главную — в ногах небывалая лёгкость. Как лев, вырвавшийся из клетки.

Мадемуазель Бержерон заперла за ним дверь. Опустила жалюзи и скинула туфли. Маленький магазинчик как раз подходил к оживлённому вечернему времени. Пьяные, которым нужны были сигареты. Дети, которым нужны были les Trojans . И когда луна была полной, как сегодня, в задней комнате с хрустальным шаром она неплохо зарабатывала. Один из пяти поддавался на поездку для Good Luck Made to Measure…  Её племянник Рене работал в зале у Блейка Тоби и присылал ей десять процентов.

Но сегодня вечером никакие комиссионные не могли бы помешать ей закрыться. Нет, мадемуазель Бержерон прожила достаточно, чтобы знать: она должна богам удачи — покутить. Прямо под кассой у неё стояла хорошая бутылка хереса. Она хлебнула прямо из горлышка и ухмыльнулась.

Её beau sauteux de clôtures  вернулся.

Сегодня его глаза сверкали и были ясными. Эти серые глаза не принадлежали мужчине с родовым проклятием.

(Раз в сто лет… кто-нибудь в нашей семье… немного сходит с ума…)

Другой голос поведал ей историю с дырой посередине.

(Раз в сто лет… только однажды — пропустило…)

Этот щёголь, этот её beau sauteux de clôtures , вернулся к ней.

(Но что если 1980-й — готовит что-то особенное?…)

Другая женщина могла бы подумать поднять собственные комиссионные. Мысли мадемуазель Бержерон были о чуде: костюм так хорошо поработал на него, что он больше не нуждался в нём.

Она снова подняла бокал и сказала — со всей любовью, что была в ней: — Good Luck, mon vieux, Good Luck!