И требовалась некоторая сборка.

Первый компонент даже не был народной байкой, это было просто то, что я подхватил от дочери менеджера отеля. Пытаясь договориться о более дешёвой помесячной ставке вместо понедельной, которую с меня уже брали, мне пришлось пробираться по административной цепочке, так сказать. И она была последней ступенью перед главным офисом.

Всё было вполне приятно, конечно; я обнаружил, что грубость даёт куда меньше, чем демонстрация академической усталости от всего процесса, ощущение, что вы оба за этим столом — в одной команде, и дело вовсе не в вас двоих, а в этом самом вопросе. О ставке.

Наблюдая, как она перелистывает свою папку, показывая мне тенденции заполняемости и тому подобное — она пришла на эти переговоры подготовленной, — я заметил, что всегда оставался один вакантный номер, даже когда в итоговом отчёте указывалось, сколько людей было отказано в размещении.

— Комната Элвиса, — сказал я, откидываясь на спинку стула.

Я только что придумал этот термин, но было очевидно, что он означает: единственный номер, который держат в запасе на случай, если президент или рок-звезда внезапно объявятся на стойке регистрации.

Дочь менеджера засмеялась и перевернула страницу, и мы продолжили наш спор, который в итоге перетёк в кабинет её матери, с результатом в пять долларов в неделю скидки.

Едва ли это стоило усилий — если быть честным, это было что-то вроде пирровой победы, а также показателем того, до какого положения я опустился, — но в ту ночь я не мог перестать думать о Комнате Элвиса, как я её назвал.

В течение следующих недель я консультировался с учёными из гуманитарных факультетов, которые в свою очередь направили меня к текстам, посвящённым городским легендам и народным поверьям.

Как оказалось, Комната Элвиса принадлежала к той же ветви формирующего суеверия, что заставляет тринадцатые этажи отелей не называться таковыми. Об этом я слышал годами раньше, конечно, но никогда не расследовал. Однако быстрая прогулка по вестибюлям центра города это подтвердила: ряды кнопок, доступных пассажирам, обычно располагались так, чтобы скрыть отсутствующую, безусловно зловещую «13».

Мы — забавный вид.

Что касается фольклора, окружавшего то, что я теперь уверенно называл Комнатой Элвиса, я не мог почерпнуть его из ряда кнопок, а потом просто усмехнуться про себя.

Чтобы выяснить правду об этом, мне пришлось опросить четырнадцать менеджеров и почти вдвое больше помощников менеджеров. Хватило бы и одного недовольного бывшего менеджера, но у меня не было способа найти такого человека. Так что мой подход должен был быть более разрозненным и затратным по времени. Но такова наука.

Помощника менеджера, который в итоге признал, что в отрасли существует стандартное распоряжение — всегда держать один номер пустым, — звали... скажем, Родерик. Как понимал Родерик, причины существования Комнаты Элвиса не имели прямого отношения к «призракам» или «привидениям» или чему-то столь же фантастическому. Это были просто цифры. Статистика.

Когда начали вести записи, а затем, через десятилетие-два, сводить их и сравнивать от города к городу, от сезона к сезону, от сети к сети, бухгалтеры начали замечать некую тревожную тенденцию. В смертях гостей.

До тех пор, пока один номер оставался незанятым, гости в основном просыпались, успевали к завтраку. Но в тех случаях, когда настойчивый гость — какой-нибудь Элвис или президент, да, скотовод или пара, которым нельзя было отказать, — настаивал на регистрации в этот последний номер, что ж. Почти неизменно какой-нибудь гость переживал инсульт или сердечный приступ ночью, или хуже, и остальные гости оказывались не просто потревожены экстренными службами, но напуганы, возможно, склонны не возвращаться в этот конкретный отель в следующий раз.

Что, конечно, и было всем, чем это сводилось для отелей: повторные посещения. Им имеет смысл оставлять один номер пустым, если это означает, что гость уедет на своих ногах, возможно, чтобы вернуться. Гости, которых выносят ногами вперёд, — плохая реклама.

— Есть какая-то закономерность в... в выборе жертвы? — спросил я Родерика.

— Что ты имеешь в виду? — ответил он.

У него была манера подчёркивать момент, когда он давал тебе полное внимание. Делал это тем, что почти никогда не смотрел на тебя в остальное время.

— Например, это гость, который занимает тот последний номер? — сказал я. — Или тот, кто там вторую ночь? Одиночное проживание или номер на двоих? Второй этаж или двенадцатый?

— Бронирование онлайн или в последний момент, слишком устал, чтобы доехать до следующего города, — продолжил Родерик, заканчивая мой список. Впрочем, он отмахнулся от этого: — Закономерность в том, что кто-то умирает, — сказал он, как будто я упускал суть.

Я поблагодарил его — хороший собиратель данных знает, когда источник исчерпан, — снова пообещал гарантировать его анонимность и передал ему скромную сумму, о которой мы договорились.

Затем, конечно, мне пришлось самому обрабатывать цифры. Что предполагало сначала их найти, но, так же как наблюдение за плечом математика было бы малоувлекательным зрелищем, позвольте мне просто сообщить, что эти приблизительные подсчёты доступны. Более того, насколько я мог судить, организовав их в столбцы и строки, утверждение Родерика подтверждалось, хотя, конечно, в случаях смерти гостей отели неохотно делятся информацией, поскольку любая пресса в этом отношении неизбежно будет плохой прессой.

Однако я мог собрать эти данные сам.

У меня была теоретическая модель. Следующим шагом было сравнить её с наблюдением.

В центре города был один отель с известным стеклянным надземным переходом через дорогу к стадиону, где выступал некий крупный музыкальный коллектив. Всю неделю я видел очереди, тянущиеся от билетных касс, а парковочный гараж рядом со стадионом уже демонстрировал признаки незаконных палаток, и в газетах появлялись колонки о студентах, сдающих свои квартиры на выходные за сумму, достаточную для оплаты месячной аренды.

Мне хватало неудач. Возможно, я заслуживал немного провидения. Госпожа Наука в конце концов улыбнётся самым строгим из её приверженцев, да. Самым преданным.

Однако с моей стороны тоже потребовалась работа.

В то время, которое я считал самым напряжённым на стойке регистрации, когда три клерка, обслуживавшие эту стойку, казались почти на исходе своей смены, что, возможно, делало их менее внимательными к вопросам политики — любые проблемы, которые они создадут, станут проблемами следующей смены, — я подошёл вразвалочку и начал излагать свою просьбу. Потребовался театр и устрашение, а в итоге угроза диабетической комы (я купил необходимый идентификационный браслет в комиссионке) в сочетании с уверениями, что я не фанат данного музыкального коллектива, что это не чрезвычайная ситуация, рождённая плохим планированием или горячечным фанатизмом.

Я получил Комнату Элвиса.

Отходя от стойки регистрации, я снял обёртку с шоколадного батончика, впился в него зубами ради глюкозы. Вкус был как у победы.

И хотя у Родерика не было данных о том, какого гостя выбирают для смерти в наказание за то, что последний номер всё же занят, само то, что он этого не знал, означало, что это редко, если вообще когда-либо, была Комната Элвиса.

Я спал безмятежно. Плотность нити в простынях, должно быть, измерялась тысячами.

На следующее утро я обнаружил себя стоящим в вестибюле, где провезли не одно, а два тела. Судя по сопровождавшим их плачущим друзьям — из двух разных номеров.

Судя по возрасту скорбящих, я предположил, что упакованные тела были им под стать. Что означало передозировку, скорее всего, за исключением того, что у одной из этих подруг рубашка спереди была вся в крови. То, что эту подругу не вели в наручниках, говорило о том, что она пыталась оживить или утешить умирающего. А кровь, конечно, означала насилие. Что было куда менее пассивным вмешательством или толчком, чем я подозревал.

Я хотел спросить, подтвердить, но мне пришлось допустить возможность, что виновник пока не пойман. Это означало, что мой вопрос навлёк бы на меня подозрение, что застопорило бы эксперимент. И именно тогда, когда он давал такие прекрасные результаты.

Рискуя своим текущим постом из-за отлучек, я стал самым старым фанатом этого музыкального коллектива, следовал за ним в следующие два города. В тот раз, когда мне не удалось получить Комнату Элвиса, тел не было. В другой раз, когда мне не удалось её получить, тело было, но это произошло из-за сцены, которую я устроил на стойке регистрации, в результате чего Комнату Элвиса заняла явно беременная гостья.

Это было не то доказательство, которое выдержало бы проверку в профессиональном журнале. Но и не анекдотическое, и не апокрифическое.

Я был на верном пути.

СЛЕДУЮЩИЙ ВАЖНЫЙ кусочек культурного фольклора мне доставил студент-третьекурсник в несочетающихся друг с другом ботинках. Он вёл экскурсию по призракам в городе, в который мне только что пришлось переехать, когда мой предыдущий пост испарился привычным образом; брошюра его конторы лежала на полке под стойкой регистрации ночного клерка. Я отправился туда лишь в последнюю минуту, когда мои соседи на пятом этаже начали второй эпизод своего полицейского сериала по телевизору. Дело не в том, что меня раздражал шум, просто я уже слышал этот эпизод — от предыдущих соседей.

Хотя это нечестно.

На самом деле причина, по которой я вышел в ночь, заключалась в том, что я был на горьком исходе двух недель бесцельной переработки параметров своей работы. Импульс пропал, обещание моих ранних находок насчёт Комнаты Элвиса не вело к очевидному следующему шагу, как всегда надеешься, что произойдёт.

На лестнице, ведущей на уровень улицы, я встретил только одного другого пешехода. Я кивнул один раз и отступил в сторону, поскольку подниматься труднее, чем спускаться.

Другой гость прошёл, не поднимая глаз, его рука скользила в дыхании от тусклых перил, не касаясь их.

Это напомнило мне о моём возрасте, и я сам взялся за перила.

Автобус пришёл точно по расписанию, как и обещала брошюра. Я был одним из четырёх пассажиров, и, поскольку автобус был с открытым верхом, мы все были рады, что надели лёгкие куртки, которые в иной ситуации были бы не нужны.

Лен, мой напичканный фольклором третьекурсник, умудрился привлечь наше внимание к своей банке для чаевых четыре отдельных раза за время своей хорошо отрепетированной вступительной речи, а затем, благодаря гарнитуре, продолжил вести рассказ, не переставая управлять автобусом.

Первой остановкой, конечно, было местное кладбище, некоторые надгробия которого восходили к семнадцатому веку. Имели ли истории, которые он излагал, какую-либо фактическую основу, я не знаю. Возможно, там и впрямь похоронен ковен вампиров. Возможно, там одна могила больше, чем надгробий. Возможно, нам не следует есть плоды ни с одного дерева, растущего внутри этой низкой изгороди. Возможно, тамошний туман способен переносить тебя в иное место.

Следующим был старый монастырь, о существовании которого я не знал. Лен нарисовал для нас образ пропавших детей и особенно плотоядных монахинь. Всё это было просто забавы ради. Монастырь давно был признан аварийным, вероятно теперь он считается историческим памятником — столько слоёв граффити украшало его когда-то внушительные стены.

Трое других пассажиров зааплодировали, когда «неожиданный» звуковой эффект Лена (женский крик) прорвался из динамиков.

В конце концов, мы заплатили именно за то, чтобы у нас по спине побежали мурашки.

Шестнадцать лет назад я хотел бы отследить их гальваническую реакцию кожи, их дыхание, расширение зрачков.

Другая жизнь.

Теперь я охотился за более крупной дичью.

И Лен, неведомо для нас обоих, был моим проводником.

Однако перед следующей остановкой мне следует представить мою третью жену. Она поднялась в автобус последней и была наименее подготовлена, наименее заинтересована в происходящем. Скорее, казалось, эта долгая, петляющая поездка на автобусе была для неё просто способом убежать. Местом, где можно посидеть, куда жизнь не дотянется.

Как я позже выяснил, Лен не брал с моей третьей жены денег за эти поездки. Это была её перерыв на ужин; она работала официанткой в ресторане в квартале от моего отеля и обменивала ему корзинки ржаного хлеба на алюминиевые стаканчики со взбитым маслом.

В восходящем потоке от открытого верха автобуса её длинные светлые волосы поднимались, как щупальца, позади неё, а я всегда питал слабость к длинным волосам.

Так рождается любовь.

Сам я не особо увлёкся призрачной экскурсией. По крайней мере, до старого пансиона.

Поскольку мы были в жилом районе, Лен смог остановиться у тротуара и встать с сиденья, держа в руках открытую книгу. Его голос приобрёл оттенки проповеди, благоговения, кислой нотки.

Книжка была тонкой, доступной после экскурсии за десять долларов, без налога.

Одна глава содержала воспроизведение дневника, который вела бывшая управляющая упомянутого пансиона.

Я подался вперёд, облизнул губы — как я делаю в нетерпении, привычка, за которую меня когда-то знали на моей первой постдокторской должности. Я даже не заметил, что делаю это, пока ветерок не остудил влагу, которую я для него оставил.

Отрывки, которые Лен читал нам, его голос иногда срывался в подходящую дрожь, документировали наблюдения этой управляющей пансионом за семнадцать лет. И истории, которые её постояльцы иногда ей рассказывали.