Поскольку у неё было всего восемь комнат для сдачи, и поскольку дом скрипел даже в 1922 году, она всегда вела тщательный счёт своих постояльцев и постоянно знала, кто где и когда.

Поэтому её удивляло, когда какой-нибудь постоялец спрашивал о новом постояльце, которого они видели в коридоре или на лестнице.

Никаких новых постояльцев не было.

С завидной регулярностью это продолжало происходить, год за годом. И ни в одном из этих наблюдений не было ничего откровенно злонамеренного или тревожащего. Лишь в ретроспективе они приобретали что-то жутковатое. И даже тогда не обязательно жутковатое для самого постояльца, который, конечно, предполагал, что хозяйка ошибается насчёт нового постояльца, или прячет нового постояльца по каким-то своим собственным причинам. Или это мог быть кто-то, кто необъяснимым образом зашёл через открытую парадную дверь, использовал коридор как коридор, а потом вышел через заднюю дверь.

Однако этой хозяйке, некой Шей Мэтисон, накопление таких наблюдений привело к формированию теории о её «нематериальных постояльцах», как она их называла (возможно, игра слов на «границах», да): это были просто души тех, кто умер, но по той или иной причине ещё не отошли. Возможно, именно так устроена загробная жизнь: пока твои документы обрабатываются, твою душу взвешивают против пера, ты проводишь дни в зале ожидания, с живыми. Как последнее прощание, возможно. Или, может быть, дело в том, что некоторые души должны отбыть с нами своё покаяние. А может, некоторые люди просто не могут отпустить так же быстро, как остальные, и тем самым обречены бродить по старым тропам, пока не вспомнят, что им положено делать. Куда им положено идти.

Для целей моего эксперимента предположение Шей Мэтисон о причине присутствия этих бродящих было бесполезно.

А вот её объяснение их прохождений по коридорам — это было настоящей революцией в мышлении.

Большинство тех, кто размышляет о цели призраков, приписывают им мотивации, согласующиеся с нашими, слишком человеческими побуждениями. Не Шей Мэтисон. Она понимала, что мёртвые — это совершенно иной вид.

Её подозрение насчёт их прохождений по коридорам и лестницам состояло в том, что если постоялец видел этого «призрака» и принимал его за настоящего, за живого, то на несколько шагов, может быть, даже на минуту-другую, этот «призрак» тоже мог поверить, что он жив. Она предполагала, в сущности, паразитические отношения, при которых хозяин — то есть мы — не теряет ни питательных веществ, ни массы тела, ни репродуктивной способности, а лишь праздное внимание. Мимолётные взгляды. Допущения.

Далее она предполагала, что если это так, то, конечно, эти одинокие мёртвые люди должны тянуться к местам многолюдной анонимности. К её пансиону. К вокзалам.

К отелям.

К местам, где нас социально обучили не вступать в контакт, что выдало бы их существенный изъян: они мёртвы, они призраки. К местам, где ты не задаёшься вопросом о личности того другого тела в лифте, а просто смотришь прямо перед собой, делая вид, что ты совсем один.

Твои усилия отказать тому другому пассажиру в реальном присутствии — это, конечно, самое очевидное подтверждение этого присутствия.

Эти призрачные странники тянутся к этому, как мотылёк к свече.

Отели — их церкви.

На несколько шагов они снова живы.

Есть причина, по которой тот другой гость, идущий с тобой в шаге, на три шага впереди, настолько молчалив.

Дело в том, что под его шляпой у него нет глаз.

ХОТЯ ДВЕ НЕДЕЛИ спустя предстояла короткая свадьба и то, что мы называли «свадебным путешествием-заменителем» в номере 566 (обслуживание в номер, обслуживание в номер, обслуживание в номер; видимо, у официанток есть к этому особое пристрастие), мой разум кипел от возможностей.

Я хотел быть с Джулией, моей новой женой — конечно, — но я также хотел быть в коридорах, проверяя своё исследование на прочность.

За исключением, конечно, принципа Гейзенберга.

То, что я знал о странниках, вносило в эксперимент нечто, что могло изменить данные таким образом, который мог погубить меня во второй раз.

Нет, на этот раз моё доказательство должно быть неопровержимым.

Наблюдательным, да, но также из вторых рук. От надёжных источников.

Самых надёжных, какие я мог найти в короткий срок.

Не сотрудников отелей, обученных тонкому искусству суеверия и, возможно, пытающихся привлечь туристические доллары, и не оплачиваемых испытуемых, готовых сказать мне всё, что я хочу услышать, поскольку именно я держал чек на весу. И, конечно, поскольку я отчаянно хотел это услышать, мои критические способности были бы скомпрометированы с самого начала, так что я бы по сути вступал в сговор со своими испытуемыми, склоняя их к лжесвидетельству, так сказать.

Это была первая ссора в нашем новом браке.

Не рассказывая Джулии о параметрах исследования, я подкалывал и расспрашивал её небольшими вариациями фиксированного набора вопросов. Не для того, чтобы сделать её первым испытуемым, а чтобы отточить сами вопросы.

Мне нужен был набор, который вызывал бы искренность, противостоял бы фантазии и работал бы наподобие тех монетных сортировщиков, где все пенни падают в один резервуар, четвертаки — в другой, где дайм никогда не путают с никелем:

Сколько ночей в году, приблизительно, вы проводите в отеле?

По работе или по личным делам?

Сколько гостей вы, как думаете, встречаете?

Вы бронируете заранее?

Начинаешь с медленной подачи, да, так чтобы они могли подумать, что это просто очередной маркетинговый опрос. В случае этого эксперимента, однако, я быстро понял, что, как только вопросы переходят к быстрой подаче, они уже подразумевают ответ:

Встречали ли вы в своих поездках попутчиков-гостей, которые позже оказывались нетелесными?

Кивали ли вы им, махали рукой, пытались завязать разговор?

Если у вас был питомец, как он реагировал?

Не могли бы вы указать время этой встречи, чтобы можно было запросить запись с камер видеонаблюдения?

Я сочувствовал Джулии, её раздражению. Не желая раскрывать суть эксперимента, я изобразил праздное любопытство, выдал ей самую малую часть: существование Комнаты Элвиса в каждом отеле.

Она пожала плечами и посмотрела на меня так, будто гадала, на ком она, собственно, вышла замуж.

Я пожал плечами в ответ: вот он я, со всеми моими извращёнными интересами.

Во время её вечерних смен я иногда отпускал свой вечерний курс на час раньше и скользил от одной стойки регистрации к другой. Сначала никакой системы не было; я просто ехал домой, когда вдруг обнаруживал себя сидящим в десятиминутной зоне у второсортного отеля. Теперь, конечно, появилась сетка. Я пробирался через весь город, как будто играя в шашки.

Именно тут система теряла всякое подобие строгости, впрочем.

Точнее сказать, дело не в том, что система терпела крах. Дело было во мне. Те часы свободы от преподавания, в которые я мог бы быть продуктивным, я, проще говоря, просиживал в вестибюлях этих отелей.

Пока я там сидел, я считал важным держать галстук узко завязанным у горла и нести на плече сумку. Иначе вечерний дежурный клерк либо сам бы меня расспросил, либо поручил бы это охране.

Моя праздность никогда не была бы допущена так долго в Лас-Вегасе, конечно. Там, если ты обыграл один стол, ты не можешь просто перейти в другое казино и повторить всё сначала. Их руководство переговаривается между собой.

Руководству отелей не нужно быть настолько бдительным.

При расспросах я говорил, что меня направили из моего текущего учебного заведения встретить визитёра, что я здесь по делам школы. У меня даже была своего рода вывеска: лист копировальной бумаги и чёрный маркер. Не с именем гостя, которое клерк мог бы проверить, а для самоидентификации: школа, с которой у меня сейчас контракт. Что подтверждалось моим удостоверением, когда требовалось.

Всё, что мне нужно было сделать — это поставить эту вывеску на столик или диван, и я мог сидеть час, а то и два, если думал, что Джулия поверит, будто занятие затянулось.

Я ждал, когда вспышка вдохновения ударит, когда яблоко упадёт, когда расторможающий символ синтезируется и одновременно высвободит следующий шаг моего эксперимента.

Всё, что у меня было на тот момент, было, возможно, достаточно, чтобы подкрепить статью о фольклоре или городских легендах.

Что мне было нужно — это революция, откровение. Новая карьера, новая жизнь. Если мир не примет меня сейчас, то я изменю мир, заставлю его зависеть от результатов моего эксперимента.

И хотя это само собой разумеется — и это никогда не вошло бы в мои опубликованные результаты — я и сам начинал верить. Я стоял там, в вестибюле того концертного отеля, и смотрел, как мимо со скрипом катит каталка с залитыми кровью простынями.

Хотя я говорил себе, что если бы я не настоял на Комнате Элвиса, кто-то другой наверняка бы это сделал... всё же.

Мой рациональный разум доказывал, что наука стоит этой жертвы. Что это и есть то, что на самом деле представляет собой одержимость призраком: ты мучаешь себя зацикленным событием из прошлого, для которого твой разум не может найти простого ярлыка. Что не вписывается — оно просто отскакивает по кругу в твоей голове; я едва ли первый, кто выдвигает подобную теорию. Только теперь, полагаю, можно сказать, что я её живу.

В каком-то смысле, значит, сидение в этих вестибюлях отелей можно было истолковать как своего рода извинение — я, стоящий близко к пожару, который сам же разжёг, как будто жар мог выжечь грех.

Если, конечно, я не дожидался, чтобы услышать, как воинственный потенциальный гость требует Комнату Элвиса, а потом тихо болел за него или за неё, устраиваясь возле кофейного автомата, ожидая прибытия экстренных служб.

Три недели в этом цикле, в этом падении в штопор, какой-то гость отеля сел рядом со мной, подождал, пока я поднял взгляд.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, выпучив глаза для выразительности. — Видать, я заснул. У меня уже полночь.

Я позволил своему взгляду переместиться с его лица на вывеску, которая его привлекла.

— Извините, — сказал я. — Ваша попутчица — я жду кое-кого другого. Мы размещаем здесь всех гостей колледжа.

— Да ладно. Кого?

Моя челюсть начала складываться в форму воображаемого имени профессора, но тут я заметил, что дежурный клерк прислушивается.

— Она с биологического, — сказал я.

— Нас двое? — сказал мужчина, и хотя мышцы, удерживавшие моё лицо в вежливой улыбке, держались, кажется, я почувствовал, как леса начинают рушиться.

— Дайте мне просто... — сказал я, поднимаясь, чтобы проследовать за указательным пальцем к гостевому телефону, расположенному достаточно близко к боковой двери, чтобы я мог незаметно выскользнуть.

Я держал трубку у уха, когда клерк коснулся моего плеча.

Я сглотнул, положил трубку обратно.

— Возможно, будет лучше, если я сам позвоню вашей гостье, — сказал он, протягивая руку за телефоном.

— Я не хочу её разбудить, — сказал я в ответ, удерживая трубку рукой.

Клерк хихикнул, не хотел сцены.

— Тогда, возможно, лучше будет, если вы подождёте снаружи. Через дорогу. Там есть бар.

Я почти улыбнулся, в знак благодарности.

— Мне бы не помешало выпить, — сказал я ему.

Он улыбнулся, перешёл к двери, чтобы открыть её передо мной, и сказал:

— Хорошо, что вы выбрали именно этот вечер. Завтра здесь конференция по... преступному поведению, кажется.

— Конференция? — спросил я, просто потому что моя очередь была заполнить эту часть нашей маленькой шарады.

— Полицейские, — прошипел клерк, затем закрыл дверь.

Стоя на тротуаре, я улыбнулся, моё лицо вдруг потеплело, несмотря на ночной воздух.

Конечно.

Мне нужен был самый надёжный набор источников для моего эксперимента. Самые без церемоний, наименее склонные к выдумкам.

Полицейский бал — то, что нужно.

ТРИ НЕДЕЛИ СПУСТЯ я снял номер на следующем ежегодном собрании сотрудников правоохранительных органов, которое мне удалось найти.

Я сказал Джулии, что это исследование, а затем, после того как она ушла на работу в ресторан, я снял её сбережения, обещая себе вернуть их в десятикратном размере, дать ей жизнь, о которой она и не подозревала.

При условии, что она не проверит свой баланс, не выдвинет обвинений.

Конференцию, как оказалось, было удивительно легко проникнуть. Я предполагал, что у сотрудников правоохранительных органов будет более строгий отбор, но всё, что мне в итоге пришлось сделать — это спросить в бюро находок про свой потерянный значок, а затем выбрать тот, что с мужским именем, из двух предложенных дежурным клерком.

После этого я просто провёл пятницу и субботу в своём номере. Я не мог рисковать, присутствуя на лекции или панели, и услышать, как кто-то обращается ко мне по имени с бейджа.

В воскресенье утром, однако, я появился. Не свежим и отутюженным, как будто только что отпечатанным, а просто таким же помятым и готовым уехать домой, как и остальная толпа.

Затем я просто занял один из заброшенных столов в выставочном зале и поставил наименее объяснительную из самодельных вывесок: Художник-портретист?

На моём столе лежал блокнот для рисования с оторванными верхними листами. Чтобы запустить процесс, так сказать.