Роза стояла посреди зала, слёзы ещё жгли глаза, оставляя солёные дорожки на щеках. Тишина накрыла её с головой, густая, почти осязаемая. Она медленно подошла к столику в углу, где лежал большой, нежный букет белых роз — лепестки сияли, как свежий снег под лунным светом, чистые, идеальные. Протянула руки, обняла букет осторожно, прижала к груди как что-то бесценное, живое, хрупкое. Они благоухали свежим, сладким, головокружительным ароматом, нежным, почти весенним, который мягко коснулся её обоняния, и новая волна слёз подкатила к глазам, жгучая и неудержимая.

«Бывший… со дня замужества ни разу мне не дарил букетов. Ни разу. А Мансур… за какие-то два месяца уже второй преподносит… Такие красивые бутоны, как будто он лично отбирал каждый, настолько идеальные, без единого изъяна. Розы для Розы», — пронеслись мысли в её голове, тёплые, благодарные, с лёгкой грустью.

Роза пошла на кухню, нашла высокую хрустальную вазу — ту самую, что стояла на верхней полке, — набрала холодной воды из-под крана, поставила букет на столик у окна, где мягкий свет лампы падал прямо на лепестки. Они раскрылись ещё шире, благоухая сильнее, как тихое обещание чего-то светлого, нового, долгожданного. Роза улыбнулась — грустно, сквозь остатки слёз, но искренне, от души.

Вымыла лицо холодной водой — щёки всё ещё горели от плача. А глаза оставались красными, опухшими. Роза проглотила таблетку от головной боли, прописанную доктором Ахмедом, и стояла, глядя в окно на ночной Баку. Огни города мерцали вдалеке как далёкие звёзды. Она вдруг взяла себя в руки — резко, решительно, как будто кто-то внутри щёлкнул пальцами и разбудил её.

«Всё, хватит ныть и жалеть себя. Я ведь сильно обидела Мансура — и понимаю это теперь ясно. Другой мужчина на его месте меня бы поколотил, за слёзы по бывшему, за такую глупость и неблагодарность. А Мансур… он просто ушёл, чтобы не сорваться, не сказать лишнего в гневе, чтобы не ранить меня словами. Он не такой, как многие наши мужчины, мой Мансур совсем другой — волевой, сильный, но при этом нежный и любящий… и я чувствую его любовь каждой клеточкой настолько сильно, что аж сердце болит от переполняющей меня нежности и тепла», — думала она, и эти мысли придавали сил.

«И чего я так разревелась, как девчонка? У меня ведь сейчас совсем другая жизнь. Новая, настоящая. Всё, хватит цепляться за прошлое — пусть оно остаётся там. Я жива! И хочу жить! Дышать полной грудью! Любить! Чувствовать каждую минуту! И чтобы меня любили, ценили, уважали по-настоящему — так, как делает это мой муж. Мой Мансур!»

Она словно отругала себя мысленно — строго, но с теплотой и заботой к самой себе, — и зарядилась этой новой мыслью, почувствовав прилив энергии.

В ванной она ещё раз умылась прохладной водой, переплела волосы в тугую косу, скрутила в высокий аккуратный пучок на голове — по-женски, грациозно, как подобает хозяйке дома. Пошла на кухню: перед соревнованиями Мансур всегда соблюдал жёсткий спортивный режим — много белка, клетчатки, овощей и ничего лишнего, вредного. Она достала говядину — свежую, мраморную, — замариновала быстро, но тщательно, как он любил: крупная соль, чёрный перец, немного сухого розмарина для аромата. Поджарила стейк на сковороде до хрустящей золотистой корочки снаружи и сочной нежности внутри. Нарезала салат из свежих овощей, заправив его чистым оливковым маслом и каплей лимона.

Оставила всё на столе, аккуратно накрыла чистой льняной салфеткой, чтобы не остыло слишком быстро.

В ожидании мужа время тянулось медленно.

— Остыло уж всё… — прошептала она тихо, глядя на часы и чувствуя лёгкую тревогу. — Ну где же ты, Мансур мой?

Вернулась в зал, села на диван, обняла мягкую подушку, прижала к груди, и усталость накрыла её волной: лекарство, пережитые эмоции, слёзы… Глаза закрылись сами собой, и она уснула, свернувшись калачиком, как маленький котёнок, в тихом ожидании его возвращения.

Мансур вернулся за полночь. Он весь вечер был в спортзале — отрабатывал броски, выплёскивал гнев и ревность в спорт, потому что для него это всегда было лучшим лекарством от душевной бури. Мансур вошёл тихо, бесшумно повернув ключ в замке, чтобы не разбудить её, если она уже спит. Снял куртку, повесил в прихожей, прошёл в зал и замер в дверях как вкопанный.

Роза спала на диване, уютно свернувшись и щекой прижавшись к подушке, её волосы слегка выбились из пучка, обрамляя лицо мягкими прядями. Сердце его сжалось сильно — от безграничной любви к ней, от боли за неё. Он не хотел, чтобы его жена лила слёзы, особенно по другому мужчине, по прошлому, которое уже давно ушло.

«Девочка моя… что ж ты у меня такая наивная и глупая иногда», — подумал он с нежностью, без злости, и пошёл на кухню: голоден был жутко после тренировки. Приподнял салфетку — стейк, свежий салат, всё приготовлено точно так, как он любит, с заботой и вниманием. Улыбнулся тепло тому, что Роза постаралась специально для него, несмотря на всё. Вымыл руки тщательно, сел за стол и принялся ужинать с аппетитом. «И чёрт с ним, что холодный, зато с душой приготовлено, с любовью», — сказал он мысленно, чувствуя, как гнев окончательно уходит.

Встал, чтобы заварить себе чай, включил чайник — тихий гул наполнил кухню.

Ладонь Розы вдруг легла на его руку — мягко, но внезапно и тепло. Она проснулась, услышав знакомый шум из кухни, и тихо пришла.

— Я сделаю тебе чай. Садись, ужинай спокойно, — прошептала она виноватым, тихим голосом, полным раскаяния и нежности.

Их взгляды встретились наконец, и густая, тёплая пауза повисла в воздухе: её взгляд — виноватый, полный глубокого раскаяния и любви, его — понимающий, тёплый, всепрощающий, с лёгкой улыбкой в уголках глаз.

Он коснулся её лица, осторожным движением руки по щеке стирая воображаемую слезу. Она прикрыла глаза на миг, прильнула щекой к его ладони, как кошка, ищущая ласки и тепла… ищущая прощения.

— Никогда не плачь больше, — тихо произнёс он низким, глубоким голосом, полным боли за неё и бесконечной заботы. Хотел ещё добавить: «Ни один из ушедших не стоит твоих слёз», — но не стал говорить, не к чему возвращаться к этому.

— Прости меня, Мансур… пожалуйста…

— Хватит извиняться, Роза. Тема закрыта навсегда, — коротко, но беззлобно, даже мягко сказал он и вернулся к столу доесть стейк с удовольствием. Она заварила чай точно так, как он любит: крепкий, ароматный, с тонким ломтиком лимона и без сахара.

Подала чашку осторожно, села напротив, её взгляд всё ещё оставался виноватым, но уже светлым. Подняв на него глаза, полные благодарности, тихо сказала:

— Спасибо за цветы… такие красивые, такие нежные. Мне очень-очень понравились, правда.

Мансур посмотрел на неё, задержавшись взглядом, с той глубокой любовью, что светилась и в её глазах, отражаясь взаимностью.

Кивнул — просто, но в этом простом кивке было всё: полное прощение, тихое обещание, вечная любовь и уверенность в их будущем вместе.

Роза улыбнулась наконец искренне, счастливо, от всего сердца, без тени грусти. Прошлое ушло бесследно, уступив место настоящему — яркому, тёплому, полному любви — с ним, её Мансуром.