Тот вечер стал последней каплей — той, что переполнила чашу терпения Мансура.

Три дня спустя после нападения на Розу он уехал по делам. Перед уходом нежно поцеловал ещё сонную жену, шепнув: «Не вставай, отдыхай. Я вечером вернусь». Роза слабо улыбнулась, кивнула — голова ещё кружилась от сотрясения, но она чувствовала себя лучше, теплее, спокойнее рядом с ним.

К вечеру, однако, недомогание накатило новой волной: лёгкая тошнота, тяжесть в висках, слабость во всём теле. Она приняла лекарство, прописанное доктором Ахмедом, и прилегла в их с Мансуром спальне, укутавшись в мягкое одеяло, пытаясь уснуть.

В это время внизу, на кухне, Зейнаб и Нармин устроили свою привычную «чайную церемонию», как всегда по вечерам: за столом, с фарфоровыми чашками в руках, в вазе — любимые шоколадные конфеты и свежее печенье. Сладости таяли во рту, а слова лились рекой — злые, ядовитые. Подушкой для битья, как обычно, стала Роза.

— Смотри-ка, сын мне не невестку в дом привёл — тьфу на неё трижды! — шипела Зейнаб, откусывая конфету с характерным вафельным хрустом. Глаза её горели раздражением и злостью. — А какую-то королеву! Палец о палец не ударит за целый день! Лежебока! Лежит себе наверху, как барыня, а мы тут крутимся, как белки в колесе, без передышки. Какой толк от неё.

Нармин вздохнула тяжело, помешивая чай серебряной ложечкой — привычка поддакивать сестре была сильнее любой жалости или совести.

— Слушай, ну оставь ты её пока в покое… Выздоровеет — мы с неё три шкуры спустим. Вон баклажаны поспели, кизил, инжир… Закаток выше крыши будет. Пусть отрабатывает своё содержание, каждую копейку, что Мансур за неё отдал.

Зейнаб фыркнула громко, прихлёбывая чай вприкуску с очередной конфетой — на языке очередная сладость, а злость в душе разгоралась всё ярче.

— А что, до этого она будет просто лежать в кровати как принцесса? — выпучила свои большие глаза Зейнаб, при этом её голос стал выше, резче. — Нет уж! Завтра же встанет — и за работу. Пусть знает, как в доме мужа жить. Здесь ей не курорт и не санаторий. Вот я в её годы как юла крутилась — от рассвета до заката!

Они так увлеклись разговором — смакуя, раздавая будущие «указы», представляя, как нагрузят невестку работой по самую макушку, — что совсем не услышали, как во двор тихо въехала машина Мансура. Не услышали лёгкий хлопок дверцы, шаги по коридору, приближающиеся всё ближе.

Мансур стоял в дверях кухни, заслонив собой весь проём, с каменным, непроницаемым лицом и молча слушал каждое слово. В нём закипал гнев, чёрный, тяжёлый как нефть. «Моя жена наверху борется с болью после того, что с ней сделали, а мать с тёткой… мои родные, близкие люди… уже планируют, как загрузят её работой, будто она рабыня какая-то».

Ярость кипела внутри не за себя — ему было до боли жаль Розу, которая и так натерпелась в этой жизни больше, чем кто-либо заслуживает. Но больнее всего было слышать это именно от родных — от тех, кто должен был принять её, защитить, обогреть.

Мансур ничего не сказал. Ни слова упрёка, ни крика. Молча развернулся и пошёл наверх — к жене, к той, кто сейчас была для него важнее всего на свете.

Для него услышанное стало последней каплей — той, что окончательно переполнила чашу.

На следующий день он снял квартиру в Баку — светлую, уютную, с большими окнами и видом на море. Тихое, спокойное место, где никто не будет травить Розу взглядом, словом или сплетней. Где она сможет наконец-то дышать свободно.

«Пусть отдохнёт ото всех, — подумал он тогда, подписывая договор, чувствуя, как внутри становится легче. — Я буду спокоен, уходя по делам, зная, что мою жену никто не обидит, никто не тронет даже словом».

Но в тот вечер Мансур ещё не планировал действовать так быстро. Просто приехал домой пораньше, чтобы подняться к Розе, обнять её крепко, почувствовать, как она доверчиво прижимается к нему. Но вышло так, что уже следующим утром он собрал необходимые вещи — её и свои.

Спустился вниз и объявил матери об отъезде — спокойно, но не терпящим возражений тоном.

Мансур был непреклонен, он не повёлся на её привычные уловки: «Нармин, неси капли от сердца… мне плохо… вызывай скорую…». Он просто взял Розу за руку, вывел из дома — и они уехали. К новой жизни, где будут только они вдвоем, тепло и покой.

Два дня пролетели в странном, хрупком мире — мире, который казался Розе почти сказкой. Она просыпалась в крепких объятиях Мансура, он целовал её нежно, долго. Вечерами они гуляли по набережной Баку под звёздным небом, держась за руки, и ветер с Каспия ласково трепал её волосы, как в кино. В душе расцветало что-то нежное, почти забытое — настоящее счастье, тёплое, как солнечный свет после долгой зимы. Ей даже казалось, что боль отступает: и физическая, и душевная от всех тех лет одиночества и обид.

Телефон зазвонил в полдень, когда Роза, накинув мягкий плед на плечи, сидела на балконе снятой Мансуром городской квартиры. Вид на море успокаивал, волны мерно накатывали на берег. На экране высветился номер матери. Сердце Розы сжалось мгновенно — не от радости, а от привычного, въевшегося напряжения. Она ответила, стараясь сделать голос лёгким, беззаботным, хотя внутри всё напряглось.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, дочь. Как дела? Давно не звонила, я уже волноваться начала.

Голос матери был деловым, сухим — как всегда. В нём не слышалось ни настоящей тревоги, ни того тепла, которого так жаждала Роза. Ни капли. Роза закусила губу, глядя на бескрайний Каспий за окном, где чайки кружили над водой.

— Всё хорошо, мама. Нормально всё, — ответила она нахмурившись, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

Пауза. Роза услышала, как мать что-то перекладывает на столе — наверное, чашку или тарелку, привычные звуки домашней суеты.

— А что это у нас в посёлке говорят? Будто бы тебя опять… побили? Это так?

Роза замерла, пальцы крепче сжали телефон. «Как же быстро всё разносится у нас», — грустно подумала она, чувствуя, как сердце тяжелеет.

— И до тебя уже дошли слухи…

— Конечно, дошли — посёлок-то у нас маленький, все друг друга знают, все всё видят.

— Да… было такое, — ответила она тихо дрогнувшим голосом. — Но уже всё в порядке.

— Ой… и что ты вечно попадаешь в такие ситуации… — в телефоне послышался недовольный, тяжёлый вздох матери. — Вот тебе и подруга, а ты её ещё и в дом тащила. — В голосе матери звучало горькое обвинение, словно это Роза сама виновата во всём.

Роза сглотнула ком в горле, который внезапно подкатил.

— Мам, всё нормально уже, сказала же, — произнесла она не без раздражения, чувствуя, как слёзы наворачиваются.

Мать фыркнула — знакомо, резко.

— Вот тебе, пожалуйста, уже и рот матери затыкаешь.

— Мам, ты преувеличиваешь…

Роза хотела сказать, что они с мужем переехали, что теперь всё будет по-другому, но передумала — слова застряли в горле. Зачем? Всё равно не поймёт, не поддержит.

— Ну ладно! — Роза так и видела, как мать махнула рукой в своём привычном жесте — мол, тема закрыта, не стоит копать глубже. — Я тут чего тебе звоню. В общем, узнала я кое-что про твоего покойного-то мужа.

— Ты про Саида? — удивилась Роза, и сердце ёкнуло.

— Ну нынешнего ты ещё не похоронила ведь, — хмыкнула мать, — так что да, о нём.

Роза аж отшатнулась от телефона, будто с ней говорила чужая женщина, а не родная мать.

— Ты что такое говоришь, мама…

— Да это я так… Ты послушай, что тебе расскажу. Вот ты по нему сколько слёз пролила, по Саиду-то, сколько убивалась, ночи не спала. А он, оказывается, отцом стал, когда вы женаты были. Ты представляешь?

Роза нахмурилась, внутри всё похолодело.

— Не верь всяким слухам, мам, не порочь чистое имя Саида, — ответила она твёрдо. Розе категорически не понравилось это. Она хотела оставить Саида в добром прошлом — как светлое воспоминание, как любовь, без грязи.

— Глупая ты! Он тебя, меня, отца — да всех за нос водил! У него дочь от русской. Не веришь — пойди к ним домой, посмотри, как Айгуль возится с внучкой, глаз не сводит.

— Мам… ты что такое говоришь… — Роза встала с кресла, голос сорвался.

— А вот то! Он изменял тебе, понятно? Ну ладно, пусть бы изменял себе на здоровье — все мужики изменяют, это нестрашно, пережить можно. Но вот ребёнка заделал — это уж за гранью, это предательство полное.

От услышанного Роза пребывала в шоке — и от самой новости, и от того, как легко мать оправдывает измену, словно это мелочь, пустяк.

— Представь себе: приехала девка русская к Айгуль домой и заявила, что жила продолжительное время с её сынком — чтоб он перевернулся в гробу! — зло выплюнула мать. — И что ребёнка они с Саидом родили. Документы все показала. Но девчонка-то — его копия, там и ДНК не нужно делать, сразу видно.

— А почему только сейчас приехала? — спросила Роза голосом робота, без эмоций, чувствуя, как мир рушится заново.

— А чёрт её знает — может, деньги закончились, может, ещё что. Но Айгуль рада — оно и понятно, шутка ли — сына потерять, а этот ребёнок как отдушина, как подарок судьбы. Но гад он, конечно, редкостный — сволочь последняя.

Роза знала: мать сначала всё достоверно узнаёт, проверяет, а потом уж приносит в дом новость. Сомневаться в правдивости её слов не было причин — слишком точно, слишком подробно.

— Ага… ладно, я пойду… мне пора, — неживым, пустым голосом произнесла она матери.

— Ты что там, плакать удумала? Да пошёл он, сволочь! Слышишь, не будь дурой, тебе говорю…

Но Роза отключила вызов, не дослушав. Телефон выпал из рук на плед, а она зарыдала — горько, надрывно, от боли и обиды, что жгли душу огнём. Она ведь его так любила… так сильно, всей душой… А он ребёнка с другой завёл… Предал всё, что у них было.