Зейнаб услышала знакомый шуршащий звук колёс по гравию. Она быстро подошла к окну в зале, пальцем отодвинула кружевную занавеску и выглянула наружу. Ночное небо над посёлком уже усыпалось яркими звёздами, мерцающими холодным светом, но её взгляд был прикован исключительно к только что припаркованному у крыльца чёрному внедорожнику. Сын вышел первым — высокий, широкоплечий, с напряжённой спиной, — обошёл капот и галантно открыл пассажирскую дверь. Роза появилась в проёме — с белой повязкой на лбу и заплывшим глазом, хотя всего этого Зейнаб отсюда, из окна, не разглядела в деталях. Её внимание было полностью сосредоточено на том, как сын осторожно подал жене руку, поддерживая её, пока та не встала на ноги твёрдо. Даже отсюда, через стекло и расстояние, было видно, как бережно он это делал: одной рукой держа под локоть, другой — обнимая за талию, словно боялся, что она вот-вот растворится в ночном воздухе как дым.

Зейнаб фыркнула про себя с презрением и быстро отошла от окна, опустившись в своё любимое глубокое кресло с высокой спинкой. Нармин, сидевшая напротив с вязанием в руках, отложила спицы и подняла голову, вопросительно глядя на сестру.

— Приехали? — спросила она тихо, с ноткой беспокойства в голосе.

— Да, приехали, — буркнула Зейнаб, скрестив руки на груди и откинувшись назад. — Носится с ней, как дурень со ступой. Весь день по больницам таскался, ночь на дворе глубокая, а он всё вокруг своей Розки вьётся, круги нарезает.

Нармин встала из кресла, подошла к окну, отодвинула занавеску шире и замерла, внимательно наблюдая за происходящим во дворе. Мансур помогал Розе медленно подниматься по ступенькам крыльца — не отпуская ни на миг, шепча что-то ей на ухо успокаивающее. Роза кивнула, прижавшись к нему ближе, и они, наконец, исчезли под козырьком входа.

Став невольным свидетелем этой сцены, Нармин даже улыбнулась уголком рта — едва заметно, но искренне.

— Он её любит, Зейнаб, — сказала она спокойно, не отрываясь от окна, хотя пара уже скрылась из виду. — Ты же видишь… и ведь по-настоящему любит. Как смотрит на неё, как держит ладонь, как боится отпустить. Это ведь настоящая любовь, сестра.

Зейнаб фыркнула громче, саркастично, уставившись в телевизор, который тихо бормотал какой-то старый сериал фоном.

— Ой, брось ты это своё «любит»… Мог бы любить и другую, достойную девушку — из города взять, из хорошей, богатой семьи, с приданым и уважением. А не эту… — она поджала губы, злобно ища подходящее слово, но так и не нашла достаточно ядовитого. — Не чета она нам, Нармин, вот и всё! Смотри-ка: голову разбила — и сразу трагедия, — развела она руки в саркастическом жесте, закатывая глаза к потолку. — А он до ночи по больницам с ней носится, как влюблённый мальчишка, а не как взрослый азербайджанский мужчина, глава семьи, — на последнем слове Зейнаб с силой сжала кулак до побелевших костяшек. — Помнишь, когда черенок с дерева на меня упал и шишку набил огромную, никто меня по врачам не возил. Я тогда была чуть старше этой Розки. Сидела себе дома, мазала йодом — и ничего, жива-здорова, как видишь. Смотрите на неё, какая неженка, какая хрупкая принцесса! — не унималась Зейнаб, голос её становился всё громче, полным желчи.

Нармин наконец оторвалась от окна и села обратно в кресло напротив сестры — ближе, чтобы голос не разносился дальше этой комнаты.

— Зейнаб, пойми, наконец, нельзя так, — сказала она мягко, но настойчиво. — Не скрою, она мне тоже не сразу по душе пришлась — из-за всех этих странных смертей вокруг неё, сплетен и страхов… Но всё-таки она теперь наша невестка. И Мансур любит её по-настоящему, а это для нас должно быть главным, понимаешь? Для нас, для всей семьи. Не надо так уж её загружать, давить на неё каждую минуту. Ну давай хоть немного пожалеем девушку? А то и вздохнуть спокойно не даём.

Зейнаб поджала губы ещё сильнее, глаза её сверкнули в сторону сестры раздражением и вызовом.

— У-у-у, да я смотрю, ты и нашим, и вашим хочешь угодить одновременно. Так не пойдёт, сестрёнка. Либо ты со мной заодно, либо нет. Выбирай.

Нармин тяжело вздохнула, глядя на сестру с покорностью в глазах.

— Ну что ты, конечно, я с тобой, Зейнаб. Ты ведь моя сестра родная, кровь одна, — ответила она тихо, и в голосе сквозила привычная покорность. Нармин сама когда-то выбрала угождать старшей сестре, и сама не заметила, как стала вместе с Зейнаб главной сплетницей всего посёлка. А теперь поздно было жаловаться или менять что-то — обе они были «одного поля ягоды», как говорят.

В этот момент входная дверь внизу хлопнула — мягко, но отчётливо. Послышались шаги Мансура по коридору внизу, он что-то тихо говорил Розе — слов было не разобрать, как ни вслушивалась Зейнаб, приникнув ухом.

Она вдруг зашипела, как рассерженная кошка:

— Быстро! Мы передачу смотрим, будто ничего не слышали!

Схватив пульт, стала лихорадочно переключать каналы и наконец попала на юмористическую программу — громкий смех из телевизора заполнил комнату, ведущий травил анекдоты один за другим. Зейнаб тут же залилась истерическим хохотом — громким, наигранным до тошноты, хлопая себя по колену, будто это была самая смешная вещь на свете.

Нармин, не моргнув глазом, сразу присоединилась — засмеялась своим тихим, но в этот момент усиленным смехом, качая головой, как будто и правда заслушалась и не могла остановиться. Вот так всегда: Зейнаб командует, Нармин исполняет без вопросов.

Мансур поднимался по лестнице медленно, поддерживая Розу под руку, и каждый его шаг был тяжёлым от сдерживаемой ярости, что кипела внутри. Снизу, из зала, доносились громкие, неестественные взрывы смеха — наигранные, фальшивые до очевидности, как дешёвая маска на лице. Он поджал губы плотно: этот смех резал по живому, воспринимался как открытое, наглое оскорбление — не только Розе, но и ему самому, его выбору, его чувствам, его любви.

Они наконец дошли до спальни. Мансур открыл дверь, пропуская жену галантно вперёд.

— Проходи осторожно, — сказал он. — Не торопись, я тебе помогу лечь.

Он быстро опередил её, скинул покрывало с кровати в кресло у окна, откинул одеяло и вернулся к ней. Роза стояла посреди комнаты, удивлённо и трогательно глядя на него — такая забота от мужа была для неё новой, непривычной, но трогающей до глубины души, до слёз.

— Я… ты что, не нужно, я сама разденусь, — пробормотала она, одолеваемая внезапным стыдом и стеснением. Щёки её вспыхнули румянцем, несмотря на общую бледность. «Где это видано, чтобы муж раздевал жену, как ребёнка? Она же не немощная», — пронеслось в голове, и Роза инстинктивно хотела сделать шаг назад, отступить.

Но Мансур мягко придержал её за руку — не позволяя уйти, но и не заставляя силой.

— Успокойся, ты слишком много думаешь о всякой ерунде, — сказал он спокойно, но в глазах его мелькнула тень той напряжённости, что не отпускала его с момента звонка от Нармин. Он не мог просто спустить на самотёк то, что произошло с его женой — эта мысль жгла изнутри как раскалённый уголь. — Забыла, что я тебе в машине говорил? Что я твой муж и буду заботиться о тебе всегда?

— Нет… не забыла, — прошептала Роза, глядя на него смущённо, прикусив нижнюю губу. Она ещё не до конца осознала всё, но в эту минуту, в этой тихой комнате она впервые почувствовала, как дышит с ним одним воздухом — легко, свободно, защищённо, как будто все стены и преграды вокруг наконец рухнули.

— Вот и молодец, — ответил Мансур, сосредоточенно продолжая расстёгивать пуговицы её платья — аккуратно, не торопясь, словно это был самый естественный и важный ритуал.

Он оставался напряжённым внешне, плечи его были жёсткими от гнева, но движения рук — нежными, бережными.

— Как твоя голова? Ещё болит?

— Нет, совсем не болит теперь.

— Угу… это хорошо. Значит, спать будешь спокойно — обезболивающее ещё действует в полную силу, а утром я куплю все необходимые лекарства.

Он взял из комода её комбинацию — простую, лёгкую, удобную. Роза украдкой улыбнулась уголком губ, но не стала говорить, что не спит в комбинации, — просто покорно кивнула, когда он осторожно надел её через голову, аккуратно обходя повязку, чтобы не задеть рану ни в коем случае.

— Так, а теперь ложись осторожно, — подвёл он её к кровати, помогая устроиться, и она легла, чувствуя, как тело наконец расслабляется на мягких простынях, как усталость накатывает волной.

— А ты куда? — взволнованно спросила она, когда он повернулся к двери.

— Я спущусь на минут десять вниз и сразу вернусь к тебе.

— Ладно… я тебя буду ждать, — прошептала она, и в голосе её скользнула робкая, но искренняя нежность.

Он подоткнул ей одеяло, как маленькому ребёнку — аккуратно, заботливо, с любовью, — и улыбнулся уголком рта, впервые за весь день по-настоящему.

— Договорились, — просто сказал он и пошёл к двери, но резко остановился на полпути, хлопнув себя по лбу. — Чёрт! Ты же не ужинала совсем.

— Нет… нет, я совершенно не голодна. Только спать хочу ужасно.

— Точно? Ничего не хочешь? — Он просканировал её взглядом — внимательным, пронизывающим, полным заботы.

— Да, точно, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько тепла, столько доверия и благодарности.

— Так… ну хорошо, тогда спи спокойно. Я скоро вернусь, — сказал он и тихо вышел, прикрыв дверь.

Роза ещё какое-то время посмотрела на то пустое место, где только что стоял Мансур, и вздохнула глубоко, свободно, с облегчением. За долгое-долгое время в груди её наконец поселилось умиротворение — тихое и тёплое.

Мансур спустился вниз — шаги его были решительными. Он едва сдерживал гнев. Сразу направился в зал — дверь была приоткрыта, оттуда всё ещё доносились приглушённые звуки телевизора и редкие смешки.

Он ворвался без стука, резко распахнув дверь.

— Мама! Тётя! Что за представление вы здесь устроили? — спросил он жёстко.

Зейнаб вздёрнула густые брови, решив сразу перейти в наступление, как всегда.

— Сын, а что за тон такой? Ты, как-никак, с матерью разговариваешь, уважение забыл?

— Хватит! — отрезал Мансур резко, и в глазах его полыхнула настоящая ярость. — Ваш наигранный смех, который был слышен на весь дом, — это прямое оскорбление в мой адрес. И в адрес моей жены. Вы думаете, я слепой и глухой?

— Мансур… — начала Нармин осторожно, вставая из кресла, голос её дрогнул от внезапного беспокойства.

— Сядь на место, тётя, и послушайте обе внимательно, что я скажу. Я вас долго предупреждал, и теперь моё терпение лопнуло окончательно.

— Сынок! — вскочила мать, глаза её расширились от шока.

— Сядь на место, мама! — командно сказал он, и она опустилась обратно в кресло, бледнея на глазах. — Мы скоро уедем отсюда. Я заберу Розу из этого места навсегда. Заберу туда, где будут уважать её и как мою жену, и как просто человека!

Зейнаб громко ахнула, Нармин прижала руку ко рту, сдерживая вскрик.

— Если до нашего отъезда — пока я решаю деловые вопросы или нахожусь на тренировке — хоть кто-то из вас посмотрит косо на мою жену, хоть слово скажет поперёк — пеняйте на себя. Вы никогда не увидите внуков. Наших будущих детей. Никогда. Я лишу вас этой возможности.

— Сыночек, я же… — начала Зейнаб дрожащим голосом.

— Не смей, мама, ничего говорить в свою защиту… просто не смей даже пытаться, — произнёс Мансур сквозь зубы. — Вы вообще люди или нет? Её же все ломают, травят как зверя, — и вы туда же?! Ты кто после этого, мама? А ты, тётя? А? В кого вы обе превратились? Мне противно даже знать, что вы, как серая бездумная масса, готовы травить мою жену… мою женщину, мою любовь!

— Вай… Мансур джан, — всхлипнула Нармин, глаза её мгновенно наполнились слезами, руки задрожали.

Он махнул рукой — резко, отрезая все оправдания, — и вышел из зала, хлопнув дверью так сильно, что стены задрожали, а в комнате повисла гнетущая тишина.

Когда Мансур вернулся в спальню, Роза уже спала — тихо, спокойно, дыхание ровное и глубокое. Повязка на лбу белела в мягком полумраке комнаты, лицо расслабленное, почти детское, без тени боли. Он постоял у двери минуту-другую, просто глядя на неё — грудь его всё ещё вздымалась тяжело, ярость постепенно уходила, но здесь, рядом с ней, она отступала полностью, уступая место нежности и защите. Он тихо разделся, лёг рядом, притянул её к себе — осторожно, чтобы не разбудить ни в коем случае, — обнял крепко и закрыл глаза. Завтра он навестит кое-кого прямо с утра…