Машина мягко скользила по вечернему Баку. За окном на фоне проносящегося пейзажа мелькали огни фонарей, словно далёкие звёзды на ночном небе. Прокручивая в голове только что произнесённые слова Мансура: «Расскажи всё в мельчайших подробностях», Роза машинально потянулась к повязке, наложенной доктором Ахмедом.

Уставившись в полумрак салона, она замерла. Молчала, глядя куда-то в пустоту между приборной панелью и лобовым стеклом. Когда-то Роза была открытой — легко делилась мыслями, смеялась без оглядки и доверяла людям без остатка. Но после череды нападок, предательств и осуждения она изменилась навсегда. Каждый удар, каждый косой взгляд, каждая сплетня — всё это заставляло её прятать боль всё глубже, запирать душу на надёжный замок даже от самых близких людей. Теперь всё, что болело и жгло внутри, она носила молча, одна, чтобы не дать окружающим новой причины добить её окончательно. А тут — сразу, вот так, без всякой подготовки — выложи самое сокровенное мужчине, который недавно вошёл в её жизнь. Непривычно. Страшно. Сердце бешено билось, отдаваясь в висках, горло сжалось тугим комом, не позволяя вымолвить ни единого слова.

Мансур заметил её молчание — видел, как она застыла, как дыхание стало прерывистым, как взгляд упорно избегает его. Он сбавил скорость, голос стал ещё мягче, но настойчивость в нём осталась — твёрдая, непреклонная, такая же, как и весь его характер.

— Роза… не надо ничего скрывать от меня, — сказал он тихо и спокойно, стараясь ненароком не напугать её, проникая словами прямо в самую душу. — Я твой муж. И отвечаю за тебя тоже. То, что с тобой произошло, — это и моя вина. Я должен был защитить тебя раньше. Непростительно, что не сделал этого…

Она резко перебила его, округлив глаза, хотя правый и был сильно заплывшим, припухшим от удара. Голос её сорвался, полный боли и отчаяния:

— Нет! Что ты! В этом нет твоей вины! Со мной в последний год так часто поступали… даже дети… А Диляра — она уже не в первый раз. Я просто не могу… не получается дать отпор. И она ещё беременная! Такой грех на душу брать… Меня будто что-то тормозит внутри. Я хочу… очень хочу ударить её так, чтобы она почувствовала хоть малую часть того, что чувствую я!

Слова хлынули потоком — её прорвало! Она жестикулировала руками, не в силах сдержать эмоции. Вырвавшись наконец наружу, они переполняли её через край. Роза даже не заметила, как Мансур съехал на обочину, припарковал машину в тихом, безлюдном переулке и повернулся к ней всем телом. Он смотрел немигающим взглядом — терпеливо, глубоко, впитывая каждое слово, каждую слезу, что катилась по её щеке, оставляя мокрый след.

— Я говорила… говорила маме: почему папа не скажет ни слова, не прогонит этих мальчишек, которые обзывают меня ведьмой и кидают вслед камнями? Но мама закрыла мне рот и сказала: «Ты разгневала людей, вокруг тебя одни трупы…» А я… я же ни в чём не виновата! — Её пальцы, которыми она жестикулировала, стали заметно дрожать, выдавая крайнюю степень нервозности. — Я просто хотела быть счастливой, просто жила своей жизнью, хотела детей… Но вместо этого раз в неделю смывала надпись «ведьма» с наших ворот. — Плач Розы перешёл в настоящие рыдания, сотрясающие всё тело. — Старики плюются мне вслед, чураются, переходят на другую сторону улицы, едва завидев меня. А Диля… она ведь была моей лучшей подругой! Мы делили секреты, мечты, смех… И она же оказалась самой злостной из всех — моя лучшая подруга. Как оказалось с её слов, она меня всегда ненавидела, а я… я такая дура, ничего не замечала…

На последних словах энергия её будто иссякла полностью — голос сорвался на хриплый, едва слышный шёпот, плечи поникли, и голова безвольно упала на грудь. Рыдания постепенно стихли, но беззвучные слёзы продолжали катиться по щекам одна за другой.

Мансур молчал секунду-другую, только дыхание его стало заметно тяжелее, глубже. Потом он склонился к ней, одной рукой подцепил под колени, другой — под спину и осторожно, бережно перетащил её к себе на колени. Она оказалась прижатой к его груди — тёплой, сильной, такой надёжной. Он обнял её крепко, но в то же время нежно, аккуратно обходя повязку на голове, и уткнулся носом в её волосы, вдыхая знакомый запах.

— Прости меня… я столько всего наговорила, — прошептала она ему в район шеи, голос дрожал от стыда и одновременно от немого облегчения.

Мансур слегка отстранился, достал из кармана чистый носовой платок и начал бережно вытирать её слёзы — медленно, нежно, словно она была самым драгоценным, что у него есть.

— Тебе не за что извиняться. Ты всё правильно сделала, что рассказала мне, — сказал он тихо, но твёрдо, и в голосе его звучала такая глубина, такая искренняя боль за неё. — Многим людям проще добить упавшего, чем протянуть руку помощи. Это стадное чувство, к сожалению, живёт в людях испокон веков.

Он помолчал немного, продолжая аккуратно вытирать слёзы, что всё ещё катились по её лицу.

— Никогда больше не называй подругой Диляру. Я — единственный твой друг, брат и родственник. Я уже говорил и повторю ещё раз: мы уедем отсюда. Скоро. Очень скоро.

Роза подняла на него взгляд — мокрый от слёз, полный бесконечной благодарности и той нежности, что росла в ней с каждым его словом, с каждым его жестом. Она смотрела на него, как на своё спасение, как на единственный свет в окружающей тьме.

— Спасибо тебе, — прошептала она едва слышно голосом, полным трепета.

— За что? — Мансур так и продолжал вытирать её неиссякаемые слёзы, не отрывая взгляда.

— За то, что ты такой… хороший. Такой настоящий.

— Глупости, — усмехнулся он уголком рта, но в глазах мелькнула тень — смесь нежности и сдерживаемой ярости. — Это стандартный набор мужа. Хватит плакать, — добавил он мягче, прижимая её ближе к себе.

Роза прильнула к его груди теснее, уткнувшись лицом в шею, вдыхая его мужественный, успокаивающий запах — смесь парфюма, тепла и силы. Он гладил её по голове — осторожно, обходя рану, глядя вдаль через лобовое стекло в ночную темноту. Черты его лица заострились в полумраке салона, желваки отчётливо обозначились на скулах от внутреннего напряжения. Мансур был очень зол, так зол, что готов был разнести весь посёлок на щепки ради своей жены, ради её спокойствия и счастья. Но сейчас, держа её в объятиях, он сдерживался полностью — для неё. Только для неё одной.