Утро ворвалось в спальню мягким золотистым светом, просачиваясь сквозь полупрозрачные шторы и ложась лучами на смятые простыни. Мансур проснулся первым. Этой ночью он брал Розу трижды: жадно, без оглядки, впиваясь в её тело, пока она не задрожала в его руках, не выгнулась под ним с тихим, срывающимся стоном. И всё равно — не насытился. Желание, разожжённое ревностью и годами тайных фантазий, жгло его изнутри как неугасающий огонь.

Мансур повернулся на бок, глаза сразу нашли её, Розу — спящую, свернувшуюся калачиком, обнажённую и уязвимую под тонким одеялом, что сползло до бёдер. Её волосы разметались по подушке тёмным ореолом, губы чуть приоткрыты, а на плече уже проступал лёгкий след от его зубов — вчерашний укус, оставленный в порыве страсти. Мансур приподнялся на локте, и рука сама потянулась к ней. Обвив её талию, потянул ближе — медленно, но настойчиво, вдавливая в себя. Он, не сдержавшись, толкнулся бедрами — твёрдым, пульсирующим членом, что уже встал, требуя своё.

— Роза... — прошептал он хриплым после сна голосом. Коснувшись губами её плеча, слегка прикусил кожу, оставляя на нём новый след — небольно, но достаточно, чтобы разбудить. Снова подался пахом вперед, натиском вдавливая в её бедра несгибаемый член. Мансур скользнул рукой ниже, по гладкому животу. Желание накатило волной: он хотел её снова, прямо сейчас, в этом утреннем свете, чтобы увидеть, как глаза Розы распахнутся от шока и удовольствия, как она сдастся ему, мужу, полностью.

Но Роза спала безмятежным сном — вымотанная за ночь, она даже не шелохнулась. Её дыхание оставалось ровным, грудь вздымалась в такт, а ресницы не дрогнули под его прикосновениями. Мансур замер, прислушиваясь к этому ритму, и вдруг усмехнулся — тихо, с лёгкой иронией над собой. «Вымотал жену», — подумал он отстраняясь. Ещё миг он смотрел на неё, борясь с собой, а потом откатился на край постели и встал. От напряжения мышцы перекатывались под кожей, а член, тяжёлый от неудовлетворения, покачивался при каждом шаге. Он пересёк комнату, чувствуя, как воздух холодит разгорячённую плоть, и скрылся в ванной, плотно притворив дверь.

Холодный душ ударил струями — ледяными, обжигающими, — и Мансур встал под них, запрокинув голову. Вода стекала по торсу, смывая желание, ему понадобилась целая минута, чтобы оно отступило, сменившись терпимой пульсацией. Только тогда он включил тёплую воду, намылил тело и жёсткой мочалкой прошёлся по груди, по бёдрам. Вышел, запахнув на узких бёдрах полотенце и чувствуя себя заново рождённым, но всё ещё голодным.

Стоя перед зеркалом и вытирая кудрявые волосы, он разглядывал своё отражение: на смуглой коже красовались следы царапин от ногтей Розы. Взгляд скользнул к двери спальни, и он вошел бесшумно, чтобы не разбудить.

Роза всё так же спала — свернувшись, с рукой под щекой, одеяло сползло, обнажив изгиб спины и ягодиц. Мансур замер у края кровати с влажным полотенцем на голове, смотрел на неё — долго, жадно, словно пытаясь запечатлеть в памяти этот миг. Он собирался на тренировку. Но в голове крутилось одно: «Она — его жена». По закону, по плоти, по той ночи, что связала их крепче любых клятв.

В какой-то момент он передумал и вместо спортивного костюма достал из гардероба свои белые чинос7 с поло, надел их под чёрные мокасины и вместо тренировки отправился в город в магазин.

Шесть лет назад.

Мансур стоял в тени старого дуба, прислонившись плечом к шершавому стволу. Он только что закончил тренировку и примчался к школе. Подняв руку, бросил взгляд на часы, отсчитывая минуты до конца уроков. Уже неделю он провожал её до дома: незаметно, на расстоянии, шагах в десяти, чтобы не спугнуть, но достаточно близко, чтобы уловить лёгкий аромат её сладковатых духов и дать понять, что она ему интересна. Сама Роза уже знала, что у неё на одного поклонника стало больше. Она чувствовала, когда он ходил за ней, но никогда не оборачивалась, не замедляла шаг, в её осанке — в чуть выпрямленной спине, в том, как она поправляла платок на голове, — была заметна горделивость и неприступность.

Звонок прозвенел резким звуком, и школа ожила: хлынул поток девчонок и мальчишек, смех, крики, рюкзаки. Мансур выпрямился, и сразу же цепким взглядом выхватил её в этой толпе. Роза. В лёгком платке цвета слоновой кости, что ниспадал мягкими складками на плечи, обрамляя лицо, словно лепестки вокруг сердцевины цветка.

Она была не просто красивой — она была той, от кого перехватывало дыхание: миндалевидные глаза цвета лесного мёда, полные губы, что изгибались в улыбке, когда она щебетала с подругами, и эта грация, что делала её выше, чище остальных. В посёлке платки носили не многие — лишь те, кого матери приучали с детства к скромности, к вере. Роза была одной из них. И Мансур... он не мог отвести глаз. Образ её в целом притягивал парня, как тайна, которую хочется разгадать. Она казалась ему недостижимой жемчужиной в ракушке, и от этого сердце билось чаще.

Сегодня был последний урок перед каникулами, все предвкушали и болтали об этом, о реке, о ярмарке.

Роза распрощалась с подругами, махнув им рукой у ворот школы. Она поправила лямку рюкзака на плече, вздохнула, оглядывая пыльную улочку, и пошла своей тропой: узкой, длинной, петляющей между гущей деревьев. Домой.

Мансур оторвался от дерева и двинулся следом — на несколько шагов позади, спортивная сумка висела на одном плече. Он шёл спокойно, но в душе нервничал и собирался подойти к ней именно сегодня. Парень знал, что Роза заметила его присутствие с первого дня, как он впервые провожал её на расстоянии до дома. В свои двадцать восемь он повидал немало девушек, но все они были для него лишь интрижками, ничего серьёзного, а тут он однажды увидел её, и она сразу стала для него мечтой. Мансур увидел в ней жену… мать его будущих детей.

Собравшись с силами — не слабость это была, нет, это было как финальный рывок — он ускорил шаг и поравнялся с ней.

— Здравствуй, Роза, — произнёс он мягким голосом.

Она остановилась, обернулась — медленно, как будто ждала этого, и её глаза встретились с его: спокойные, но с искрой любопытства. В посёлке все знали всех: Мансур, сын Мамедовых, борец, и ещё он очень нравился местным девушкам. Кто-то сказал Розе, что он гуляет вольно с легкомысленными, доступными на разные утехи девушками, одним словом — бабник. Поэтому она знала, кто все эти дни провожал её. И уже заранее его недолюбливала.

— Здравствуй... Мансур, — ответила она, остановившись, и в голосе не было ни удивления, ни испуга, только лёгкая прохлада.

Он улыбнулся — той улыбкой, что обычно разряжала воздух, — не вторгаясь в личное пространство Розы, но заполняя его своим присутствием.

— Позволь проводить тебя до дома. Не хочу, чтобы ты шла одна — дорога длинная, а вечер уже.

Роза посмотрела на него — долго, изучающе, — и покачала головой.

— Нет. Не позволю.

Мансур замер, брови сошлись — не в гневе, а в искреннем недоумении. Воцарилось лёгкое молчание, и было слышно, как вокруг шиповника, который рос буквально повсюду, жужжали пчёлы.

— Почему же? — разорвал тишину Мансур. — У меня серьёзные намерения.

— Мне это неважно, я не хочу, чтобы ты меня провожал, — отрезала она, обозначая чёткие границы. — Иди своей дорогой, Мансур, и больше не подходи!

Это было первое «нет» — резкое, как пощёчина, но он не отступил сразу. Были ещё попытки: он поймал её у ворот школы после экзаменов, с букетом алых роз, купленных по пути. И услышал новый отказ: «Не подходи ко мне. Я сама дойду. И ты мне не интересен». Она не злилась, не кричала — просто отшивала и шла дальше не оглядываясь. Мансур чувствовал, как это жжёт его внутри.

Тогда он решил доказать ей свои намерения по-взрослому и поговорил с матерью и тёткой. Но и те получили от Хамаевых жёсткий отказ, как и от самой Розы.

Мансур был раздавлен: он искренне влюбился в Розу, а она его в грубой форме отшила, как рассказали ему мать и тётка. А они всё рассказали, да ещё и приукрасили.

Он встретил её снова случайно и задал вопрос, который его мучил:

— Почему ты мне отказала? — спросил он прямо, глядя ей в глаза. — Считаешь меня неподходящей партией? Или я для тебя недостаточно хорош? — внутри него разгоралось пламя, но он сдерживал гнев.

Роза подняла взгляд — медленный, безразличный. Только усталость, смешанная с раздражением, что копилось в ней после их встреч.

— А тебе не понятно разве? Ты мне надоел, Мансур. Твои ухаживания — ни к чему. Ты мне не нравишься, вот и всё. И такого, как ты, мужа я себе не хочу и никогда бы не пожелала.

Слова больно ударили по нему: он ожидал сопротивления, но не такого — не от этой девушки, что в его воображении цвела, как нежный цветок в саду, хрупкий и манящий. Лицо его застыло, глаза прищурились — эго в нём взыграло.

— А какого видишь? — вырвалось у него с вызовом, он решил идти до конца.

Она грациозно убрала локон с лица и, посмотрев ему в глаза, решила поставить на место раз и навсегда.

— У меня муж будет богатый и бизнесмен, а не такой, как ты.

— Меня тоже уважают, — не сдавался Мансур, глядя на неё тяжёлым взглядом.

— И кто же? Такие же спортсмены, как и ты? — приподняла она брови в вопросе.

— А чем плохо? — сощурил он глаза.

— Да от тебя всегда потом воняет за километр… тебя как не встретишь — ты всегда в спортивной форме и со спортивной сумкой, — она окинула его взглядом, — даже сейчас. Нет… ты не мой вариант, я не люблю спортсменов. Не ходи за мной больше. Никогда. Найди себе другую, — сказала она и, не медля больше ни секунды, обошла его и ушла.

У Мансура потемнело в глазах, он не мог поверить, что это прозвучало из её уст, а в ушах ещё долго отдавалась колкая фраза: «От тебя всегда потом воняет».

Он, тот, кто был готов дать ей весь мир, — вдруг стал для неё вонючим спортсменом…