Зейнаб продолжала прижиматься ухом к холодной поверхности стены, крепко сжимая ободок кружки.

— Вот ведьма, — шипела Зейнаб. — Настраивает уже Мансура против нас... Против семьи! Ну ничего… ничего, узнает ещё, кто такая Зейнаб, — бормотала свекровь.

За стеной спальни молодых слышались приглушённые звуки — неразборчивый шорох, тяжёлое дыхание, то ли скрип кровати, то ли это было просто её воображение. Зейнаб замерла, затаив дыхание, но ничего толком не разобрала. Только обрывки: низкий голос Мансура, рычащий что-то хриплое, и, как рисовало её воображение, она слышала этот проклятый женский шёпот — тонкий, вкрадчивый, как яд, капля за каплей наполняющий душу сына.

— Ну что там? — не выдержав, прошептала Нармин, толкая сестру локтем. Её упитанное лицо, и без того раскрасневшееся от волнения и подъёма по лестнице, ещё больше раскраснелось, и лоб покрылся испариной от томительного ожидания и адреналина.

— Тихо ты! — шикнула Зейнаб, не отрываясь от кружки. — Да тут ничего не слышно толком... Но что-то она говорит, эта… Роза. — От злости её рот сжался в тонкую линию, а большие и чёрные глаза округлились. — Чётко слышу её голос — чётко! — В данный момент она выглядела не просто устрашающе, но и так, словно в неё сам дьявол вселился. — Только слов не пойму. Шепчет, паразитка, как змея на ухо. Наверняка заговоры плетёт: «Мансур, милый, твоя мать — старая карга, а тётка — интриганка»

— Вот стерва! — прошипела Нармин, будто реально услышала слова Розы.

— Ой, Нара*, если она моего сына против нас настроит… — тыльной стороной руки она вытерла испарину со лба.

Нармин кивнула энергично, её двойной подбородок заволновался. Она облизнула губы, как кошка перед сметаной, и протянула руку:

— Дай сюда, дай! Я послушаю. Я точно услышу. Это у тебя, Зейнаб*, слух уже не тот, от возраста. Ты-то на несколько годков старше меня будешь.

— И что с того? Мне всего пятьдесят три! Я, по-твоему, глухая? — возмутилась Зейнаб.

— Да дай, я уже послушаю! — не унималась Нармин.

Зейнаб фыркнула, но с облегчением оторвалась от стены — шея уже онемела от неудобной позы. Она сунула кружку сестре, бормоча сквозь зубы:

— Да на, на, слушай... Только не дыши так громко, а то весь дом услышит твоё сопение, — подколола сестру Зейнаб.

Нармин в нетерпении прижала кружку к уху и к стенке с таким энтузиазмом, что чуть не уронила её. Она прищурилась, сосредоточившись, как шпионка из тех турецких сериалов, которые они с Зейнаб смотрели по вечерам. Прошла секунда, вторая... Её брови сдвинулись, губы зашевелились беззвучно.

— Ну? — не выдержала Зейнаб, еле сдерживая нетерпение. — Что там? Говорит она? Что слышишь?

Нармин мотнула головой не отрываясь:

— М-м-м... Ш-ш-ш... Подожди...

Зейнаб не утерпела — подалась ближе, заглядывая сестре через плечо. Её собственные фантазии уже разыгрались: она видела, как Роза, обнажённая и коварная, склоняется над Мансуром, шепча: «Я — твоя королева и хозяйка в этом доме!» От этой картины кровь вскипела в жилах.

— Да кровать-то не здесь! Поэтому ничего и неразборчиво, — вдруг прошептала Нармин, отрываясь на миг и сдвигая кружку чуть правее по стене. — Чуть-чуть дальше надо... Вот мы дурочки, столько времени потеряли. Они, скорее всего, уже все свои брачные дела закончили.

— Так, конечно, что там заканчивать, две минуты — и готово, чай, не девочку в дом привёл, — недовольно пробурчала сестра. — Сдвинься, я попробую ещё...

Зейнаб, не раздумывая, выхватила кружку и сама прижалась теперь уже в новом месте — у самого угла стены, где, по её прикидкам, должна была стоять кровать. Она затаила дыхание, вслушиваясь изо всех сил. Шорох... Стоны? Нет, это точно шёпот Розы.

— Вот же гадство! Ничего... ничего не слышно! — наконец взорвалась она. — Чёртова стена, как из бетона!

Нармин, тоже психанув, схватила сестру за локоть.

— Пошли отсюда! Всё равно ничего не слышно, зря только старались. Идём, пока нас не хватились гости.

И тут, как по заказу, снизу донёсся громкий голос — дядя Кямран, брат покойного отца Мансура, зычно позвал обеих:

— Зейнаб! Нармин! Где вы пропали? Айнур спрашивает, куда вино пропало, или в этом доме оно в ограниченных количествах? Гости сохнут! — весело выкрикнул он и засмеялся.

— Ой, мамочки! — зашептала Зейнаб, побледнев. — Пойдём, пойдём, быстро! А то нас ещё застукают здесь — скажут, сплетничают как кумушки!

Они засуетились, как два перепуганных куренка. Зейнаб, полноватая женщина с широкими бёдрами и тяжёлой поступью, схватилась за перила лестницы, чтобы не споткнуться, а Нармин, не уступающая сестре ни в сантиметре, ни в килограмме, вцепилась в перила по другую сторону. И хоть и неуклюже, но быстро обе спустились и влились в разгар свадебного гула, в толпу гостей, сияя фальшивыми улыбками, будто ничего и не было. Только забытая кружка осталась лежать наверху.

Мансур всё ещё прижимался к Розе сзади, его бёдра плотно вдавливались в её округлые ягодицы, а член, пульсирующий в тепле её тела, не спешил покидать лоно. Роза стояла, упираясь ладонями в прохладную стену, но с обратной стороны от любопытных ушей Зейнаб и Нармин, и её собственное дыхание вырывалось рваными всхлипами, сбиваясь с ритма его тяжёлых, хриплых выдохов. Мансур обвил её талию одной рукой, пальцы впились в нежную кожу с такой силой, что завтра на ней расцветут синяки — следы его собственнической хватки, как клеймо на шелковистой коже жены. Лицо Мансура уткнулось в её распущенные волосы, он шумно втягивал воздух, словно утоляя жажду после долгой тренировки. Волны оргазма ещё отдавались в мышцах, заставляя его в этом напряжении сжимать пальцы, а тело Розы отзывалось невольной дрожью.

Они замерли так, в этой первобытной близости, где мир сужался до их двоих: её спины, прижатой к его мощной груди, и его рук, что удерживали и сжимали её тело. Роза чувствовала спиной, как сердце Мансура бьётся мощно и неукротимо, странно для неё самой, но Розу это заставляло чувствовать себя под защитой.

Он был её мужем теперь, по закону, но в душе... в душе ничего не шевельнулось, кроме усталого эха чужой ярости. Просто факт: с этого дня она его — навсегда.

Мансур медленно открыл глаза и, не говоря ни слова, начал выходить из неё — плавно, с характерным звуком влажного тела, когда их тела разъединялись. Роза почувствовала, как тонкая, тягучая струйка спермы стекала по внутренней стороне её бедра, оставляя горячий, липкий след, как напоминание о его вторжении. Он отстранился и неторопливо пересёк просторную спальню. Она осталась стоять прижатой ладонями к стене, только скосила взгляд в его сторону через плечо.

Мансур был похож на хищника после охоты, где каждая мышца перекатывалась под загорелой кожей — от трапеций, напряжённых как тетива, до спортивных ягодиц, что упруго сжимались с каждым шагом. Роза смотрела, не в силах отвести глаз, — женщина в ней не могла не признать эту первозданную красоту, эту силу, что только что владела ею. Но сердце оставалось холодным: он был мужем, да. Только мужем и не более.

У кресла он нагнулся, подхватывая свою рубашку — белоснежную, сшитую на заказ для свадьбы из тончайшего дорого хлопка.

Тело Мансура было шедевром — широкая грудь, усеянная каплями пота, узкая талия, переходящая в мощные бёдра Член ещё стоял и покачивался при ходьбе: полутвёрдый, набухший венами, с блестящей каплей спермы на кончике, что дрожала как роса и вот-вот сорвётся. Роза резко отвернулась, когда он развернулся и пошёл обратно.

Он встал сзади и опустился на корточки. Роза почувствовала, как его горячее дыхание коснулось кожи, и замерла прислушиваясь. Мансур прошёлся рубашкой по бедру жены снизу-вверх, стирая на нём следы спермы. Она вздрогнула от этого прикосновения, от внезапной заботы, что пряталась за его грубостью. Он встал и невзначай коснулся её ноги налитым членом, и она поняла, что он снова готов взять её! Небрежно отбросил запятнанную рубашку в сторону, пульсирующий от желания член качнулся при движении, а в следующую секунду его руки — сильные, неумолимые — подхватили Розу на руки. Она пискнула от неожиданности, инстинктивно закрыв лицо ладонями, не в страхе того, что он её ударит, нет, она уже поняла, муж не причинит боли просто так. Это сработал подсознательный рефлекс, выработанный годами насмешек и побоев от чужих языков и рук. Словно щит из плоти, за которым пряталась девочка, которая жила в ней. Сердце забилось в бешеном ритме, но она не сопротивлялась — просто замерла в его объятиях, чувствуя, как он несёт её через комнату так легко, словно она ничего не весила.

Кровать встретила их мягко, но Мансур опустил её неосторожно — почти бросил с рыком в груди, что выдавало его сексуальный голод. Он не насытился ею: жажда горела в венах, член стоял колом, требуя новой разрядки. Роза откинулась на подушки и прохладные простыни. Она инстинктивно поджала колени и скрестила лодыжки, а рукой попыталась прикрыть грудь — бесполезный жест стыда в этой обнажённой реальности. Мансур стоял у края, не отводя от жены глаз: тёмные, полные огня, они жадно скользили по её телу — по изгибу бёдер, по трепещущему животу, по соскам, что напряглись под его взглядом.

На тумбочке стояла бутылка минералки. Мансур схватил её одним движением, вскрыл крышку и с тихим шипением выпустил газы. Оба смотрели друг другу глаза в глаза: он — в её расширенные, ошеломлённые, она — в его хищные, немигающие. Он пил жадно, большими глотками, кадык дёргался при каждом глотке, что-то первобытное было в его действиях. Пара капель сорвалась, скользнув по подбородку на грудь.

Утолив жажду, он с шумным стуком вернул бутылку на место и вытер рот тыльной стороной ладони — грубо, по-мужски, не разрывая зрительного контакта. Роза задышала чаще: грудь вздымалась волнами, выдавая смятение, а в глазах мелькнуло некое удивление. «Неужели он не насытился…» — мелькнул вопрос в мыслях, ответ на который она прочитала в его глазах.

Без слов он забрался на кровать, прогнув матрас под своим весом, без сопротивления убрал её руки, жадно нападая на полную грудь, по-хозяйски сжал в своих больших ладонях и жадно припал ртом к её соскам, кусая и оттягивая их зубами. Розе пришлось прикусить нижнюю губу оттого, что дикарство мужа посылало импульсы в её теле, и она с трудом сдерживала стоны. Следующим действием он раздвинул ее бёдра коленом и, просунув ладонь между ног, провёл пальцами по гладкой, нежной плоти промежности лёгким, дразнящим касанием, что разожгло искру в ней против воли, и она задрожала. Подтянул её ближе на себя, ягодицами на колени, и вошёл одним мощным рывком, заполняя целиком, до упора. Роза выгнулась дугой, спина оторвалась от простыней, а из горла вырвался стон — хриплый протяжный, когда он задел самую глубину, ту точку, где боль таяла в экстазе.

Он взял её жёстко, без прелюдий, толчки были как удары — вбивался, ещё и ещё… ритмично, неумолимо, его бёдра врезались в неё со шлепком кожи о кожу, при этом Мансур не сводил с Розы взгляда. Её приоткрытый рот, закатившиеся в блаженстве глаза и выгнутая спина с удовольствием встречали его жёсткие толчки… Она цеплялась за его плечо, вонзив свои ногти. Всё кричало: «Мне хорошо!»

— Тебе нравилось с ним так же, как со мной? — не выдержал Мансур, задав вопрос, который крутился в его мыслях. Она напряглась, открыла затуманенный взгляд, поймав его глаза на себе.

— Не надо, — прошептала она и, снова отдавшись его грубым ласкам, закрыла глаза, откинув назад голову.

Мансур, сжав рот, продолжил мощные фрикции бёдрами, его ягодицы напрягались при каждом натиске — стальные, сжатые в комок силы, с которой он вонзал член. Капля пота прочертила дорожку от виска и зависла на скуле. Дельтовидные мышцы на плечах бугрились от усилий. Роза стонала громче — это было слишком, невыносимо хорошо, и она не понимала, как её тело предаёт разум, откликаясь на грубые ласки.

Он почувствовал… как она сжимала его изнутри, и это разожгло в нём зверя: толчки ускорились, стали глубже, яростнее, он вбивался в неё, рыча сквозь зубы, мышцы плеч вздулись венами, а руки впились в её бёдра, удерживая на месте.

Они взорвались вместе — она первой, с криком, что сорвался в хрип, тело содрогнулось в конвульсии, он последовал за ней спустя доли секунды, изливаясь внутрь с низким животным рыком. Мышцы живота сократились в спазме, а спина выгнулась в финальном рывке. Мансур замер над ней, тяжело дыша, — пот стекал по спине тоненькой струйкой между лопаток, щекоча кожу. Пульсирующая тишина возникла между ними, они слышали лишь своё тяжёлое дыхание.

— Теперь ты моя, Роза… только моя.

Она открыла глаза и поймала его взгляд.

— Я чёрная Роза, — с некой грустью произнесла охрипшим голосом.

— Чёрный мой любимый цвет, — произнёс он без промедления и слизал испарину над её верхней губой.