Гомельский район

17 августа 1941 года

Вырубив саперными лопатками и трофейными штык-ножами крепкие березовые жерди, мы наскоро соорудили волокуши. Вместо брезента в ход пошли снятые с убитых немцев плащ-палатки «цельтбан» — их плотная, непромокаемая ткань с ломаным оскольчатым камуфляжем отлично подходила для носилок. Пропустив сквозь металлические люверсы штатные палаточные шнуры и длинные суконные обмотки, снятые с ног убитых бойцов, мы туго натянули полотна между жердями и двинулись вперед.

Эти пять километров по вязкой, заросшей папоротником и переплетенной корнями белорусской пуще показались нам дорогой на Голгофу. Раненые глухо, сквозь стиснутые зубы стонали при каждом толчке волокуш об ухабы. Кровь густо пропитывала ватно-марлевые подушечки ИПП, выступала бурыми пятнами сквозь рваные гимнастерки и, просачиваясь по краям плащ-палаток, капала прямо на бледный сфагнум.

Оставлять такой след было равносильно самоубийству — немецкие егерские овчарки пошли бы по нему, как по рельсам. Правда откуда у немцев здесь и сейчас собаки? Но исключать и такого нельзя. Поэтому замыкающему бойцу приходилось идти спиной вперед, тяжело дыша и методично сбивая кровавые капли со мха густыми еловыми лапами.

Мы шли, шатаясь от нечеловеческой усталости, ослепнув от соленого пота. Лямки вещмешков и узлов из немецких кителей, наполненных всякими трофеями, вгрызались в ключицы. Эта же ноша из оружейного железа болезненно била по ребрам, а приклады длинных мосинок казались отлитыми из чугуна. Каждый шаг давался с боем, и мы были готовы в любой момент рухнуть в эту сырую, пахнущую грибницей и гнилью землю, чтобы уже никогда с нее не встать.

Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая верхушки сосен в багровый цвет, когда потянуло дымком. Впереди сквозь деревья показались соломенные крыши крайних изб Радеево.

Я поднял руку — стоп.

— Серегин, со мной. Остальным — круговая оборона, глаз не спускать. Старшина Юзефович за командира.

Мы с сержантом, чьего имени я даже пока и не удосужился узнать, пригнувшись, бесшумными тенями скользнули к крайнему двору, заросшему высокой крапивой.

Вокруг стояла странная, нездоровая тишина. Казалось, что везде, где есть дома сейчас должно полыхать. Но тут, словно бы иная реальность. Войны не было. Ни лая собак, ни мычания коров. Но зато отчетливо пахло… жареным мясом. Свежей свининой.

Мы подобрались к покосившемуся плетню и осторожно заглянули во двор большого, зажиточного дома. То, что я там увидел, заставило меня оцепенеть. Мой палец, лежащий на спусковом крючке, нервно дернулся.

Посреди двора, под раскидистой яблоней, стоял длинный сколоченный стол. А за ним гуляла компания здоровых, веселых и жизнерадостных мужиков. Человек восемь. И все бы ничего. Может они не знали о прорыве обороны, напротив, пили за то, что немцев уже погнала ссаными тряпками Красная Армия.

Но был нюанс… На них одеты элементы красноармейской формы: галифе, сапоги, на ком-то расстегнутые гимнастерки без петлиц. В углу двора, небрежно сваленные в кучу, валялись винтовки СВТ, один ППД и даже ручной пулемет Дегтярова.

На столе дымился огромный чугун с вареной картошкой, лежали нарезанные ломти жирного сала и огромный кусок запеченного поросенка. По рукам гуляла мутная бутыль-четверть явно же с ядреным деревенским самогоном. Один из бойцов, раскрасневшийся здоровяк, со смехом обнимал за талию испуганную молодую бабу в ситцевом платке, силой вливая ей в рот первач.

Как не хотелось признавать, но это были наши. Такие себе… уроды, которых хватает в каждой семье. А может и дизертиры. Хотя я даже не исключаю и диверсантов немецких. Хотя… те вряд ли бы на задании так самогон за воротник заливали.

Наши это. Из тех, кто посчитал, что советская власть рухнула, потому можно мстить всем и вести себя, как скотина. Мол, за принижения, за атмосферу недоверия и жесткую правоохранительную систему в стране, теперь брать свое от жизни. Жаль, но такие были и в эту войну, и в будущем их хватало. Не так много, чтобы говорить о повальной тенденции, но, к сожалению, и не мало. Сотни тысяч взятых в плен бойцов Красной Армии говорили, что в первые месяцы войны люди растерялись от поражений.

— Суки… — одними губами прошептал Серегин, и я увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих ложу винтовки. — Позорят форму, армию, партию…

Кровь бросилась и мне в голову. Усталость как рукой сняло. Я перекинул ремень автомата через шею, достал из кобуры ТТ, с щелчком дослал патрон в патронник и с ноги вышиб хлипкую калитку, шагнув во двор.

Что именно делать, было предельно ясно. Можно, конечно, пройти мимо, раствориться в лесу, не ввязываясь в чужую беду. Но нам позарез нужно было пристроить раненых, и этот затерянный в чащобе хутор подходил идеально. Немцы рвутся на восток, им не до прочесывания каждого медвежьего угла — для этого у них пока нет ни времени, ни людей. Это уже потом, когда оккупанты обоснуются и начнут сколачивать из местной мрази вспомогательную полицию, доберутся и сюда.

А пока здесь относительно безопасно. В лесные хутора немчура не сунется. И можно оставить на излечении тех раненых, которые явно не смогут выдержать жестокий быстрый переход на грани человеческих возможностей. Рассчитывать приходилось на простое: либо выживут наши раненные на крестьянских харчах, либо… на то воля Господа.

И я знал, что много, даже очень много, в белорусских деревнях оставляли таких раненых. Иные окруженцы тоже обосновывались в деревнях, прячась от полицаев и немецких тыловых солдат.

— Младший лейтенант, возвращайтесь к опушке. Берите весь здоровый личный состав и тихо, по высокой траве, выдвигайтесь сюда, к околице, — вполголоса отдал я приказ.

Проблему во дворе можно было решить играючи — парой метких выстрелов или одной короткой автоматной очередью. Передо мной находились уже не красноармейцы, а мародеры, вооруженная шваль, которая от предателей-полицаев отличалась лишь цветом формы. Но даже на эту мразь тратить патроны и тишину я не собирался. Звук в сухом августовском воздухе разлетается далеко. В полукилометре от этого оазиса вполне мог двигаться немецкий дозор, увязавшийся за нами, или еще за кем, и лишний шум стал бы для нас приговором.

Вскоре бойцы тенями подошли к забору. Раненых временно оставили лежать на опушке. Теперь нас было тринадцать человек. Чёртова дюжина. Для прорыва с серьезным боем — ничтожно мало, даже несмотря на то, что брошенного и собранного по пути оружия у нас с избытком хватило бы на полроты.

— Старшина, — я тронул за плечо пограничника Юзефовича, — ты идешь прямо за мной. Разминай кулаки. Остальные — следом. Друг другу не мешать, бить наверняка. Всех уложить мордами в землю.

Не теряя ни секунды, я рывком высадил хлипкую секцию старого плетня, который, казалось, даже слепого волка не удержит, и шагнул во двор. Там, беспечно бросив винтовки у колодца, ублюдки в гимнастерках весело гоготали, похабно зажимая и растягивая в стороны отбивающуюся хозяйку.

До них было метров пятнадцать. Я стремительно сократил дистанцию. Один из мародеров обернулся, встретился со мной взглядом и опешил, лишь часто-часто захлопал белесыми ресницами, будто собирался взлететь. С ходу, вложив в удар всю массу тела, я пробил ему тяжелый хук справа точно в челюсть. Клацнули зубы, и дезертир кулем осел в пыль.

Второй оказался сообразительнее. Рванув с места, он метнулся к огородам, пытаясь уйти в спасительный лес.

— Не стрелять! Старшина, бери его! — глухо бросил я.

Зеленая фуражка мелькнула в воздухе — Юзефович настиг беглеца в два прыжка и жестко, с хрустом, вмял его в землю.

Остальные дезертиры уже валялись на вытоптанной траве двора. Мои бойцы с этой падалью не церемонились — глухо стучали приклады мосинок, ломая ребра, кто-то харкал кровью, скуля от боли.

Я пока рассматривал винтовку СВТ. Не удачная конструкция. И газы выходят массово, демаскируя, на магазине тонкая жесть — проблема, как и у автомата ППД. Чуть ударил, все перекос патрона. Да и забивалась сильно винтовка песком, и мокрая не всегда срабатывала.

— Хотели, как лучше, а получилось, как всегда, — пробормотал я.

Идея автоматической винтовки очень хороша и могла бы сильно помочь армии в решении всех задач. Но вот болезни оружия…

— Кто старший⁈ — отложив винтовку, нависнув над стонущей кучей из, с позволения сказать «людей», жестко спросил я.

Мародеры молчали, сплевывая сукровицу. А у стены дома, мелко дрожа, стояла молодая, чуть полноватая хозяйка. В состоянии глубочайшего шока она таращила на нас огромные глаза, даже не пытаясь прикрыть растерзанный до самого пояса ворот платья, обнаживший тяжелую грудь.

В эти секунды, если бы кто-то из лежащих на земле дезертиров набрался смелости и рванул в кусты, у него были бы все шансы уйти. Мои бойцы — в большинстве своем совсем еще юнцы, не успевшие очерстветь, — замерли. Они откровенно, раскрыв рты, пялились на полураздетую женщину. И куда только война подевалась?

Видимо, первобытное, вечное влечение мужского естества к женскому телу в такие моменты оказывается сильнее страха смерти и того кровавого катка, что безжалостно утюжил сейчас белорусскую землю, неотвратимо накатываясь на восток, к Москве.

Любовь, инстинкты, стремление продолжать род человеческий, дружба, другие добрые, светлые, вечные чувства… Они должны победить. И вот эти все ребята, ну и волей судьбы уже и я, и есть истинные воины света. Ибо сражаемся с истинной тьмой, скверной, выжечь которую обязаны. И может в этот раз получится еще лучше, чтобы в будущем голову Гидра не стала поднимать?

Женщина стояла и с вытаращенными голубыми глазищами, с растрепанными пышными русыми волосами, смотрела на происходящее. Боялась, не понимала, чего ждать. И было несколько обидно, что скорее ожидала плохого, чем радовалась приходу людей в форме Красной Армии. Все из-за этих подонков, что лежат сейчас и дышат в землю.

— Прикройтесь, хозяйка, — хрипловато произнес я, одергивая себя. До этого я смотрел на нее так же беззастенчиво и жадно, как и все остальные. — Теперь вас никто не тронет.

Женщина наконец спохватилась. Судорожно всхлипнув, она попыталась стянуть края порванной в клочья ситцевой рубахи на груди, но ткань расползлась, и скрыть тяжелую белую грудь почти не удалось. Густо покраснев, она отвернулась к бревенчатой стене дома.

Наваждение спало. В глазах бойцов тут же снова появилось угрюмое служебное рвение. Или даже обида, что «не видно». Мальчишки пубертатного периода, половина моего отряда были пацаны. Может, скорее всего, им и по восемнадцать лет. Но я считал, что раньше двадцати редко встречаются мужчины, младше — мальчишки.

— Младший лейтенант Серёгин, — я перевел взгляд на командира. — Двоих с собой — и бегом проверить дом. Чердак, подпол — смотреть в оба! Сержант, — я кивнул следующему, — берешь пятерых, разбиваетесь на пары и тихо шерстите ближайшие дворы. Делать все быстро, мы здесь надолго не задержимся.

Я и двое оставшихся красноармейцев взяли на прицел лежащих дезертиров. Один из мародеров нервно дернул плечом, пытаясь приподнять голову от земли.

— Лежать, сука, или сейчас штык в спину получишь, — процедил я так, чтобы он не сомневался — ударю.

— Товарищ командир… так один черт расстреляете, — пробурчал другой, который даже не шевелился. Голос его звучал глухо, говорил он прямо в землю, наверняка наглотавшись вытоптанного песка.

Уже через пару минут из-за угла сарая тяжело вывалился старшина Юсуфович. Одной рукой он намертво заломил за спину руку беглеца, второй держал его за ворот, толкая перед собой.

— Прыткий, зараза, оказался… — мучаясь одышкой, доложил пограничник и швырнул пойманного в общую кучу.

— Встать, — приказал я одному из лежащих с краю дезертиров, чувствительно пнув его кованым сапогом по ребрам.

Из всей этой мрази он выглядел самым здоровым, мордатым. Если он не был конченым трусом, то наверняка имел в этой банде какой-никакой вес. С ним я и хотел поговорить. Пленник, кряхтя, поднялся на колени.

— Из шестьдесят третьего стрелкового корпуса? — спросил я, разглядывая остатки формы.

— Так точно… — буркнул дезертир, сплевывая на траву густую кровавую слюну — ребята приложили его прикладами на совесть.

— Рассказывай, как здесь оказались и почему по дворам шарите.

На самом деле, я не сомневался в своих выводах еще до того, как стал расспрашивать. Или, точнее сказать, допрашивать.

— Немцы навалились… танки пошли. Ну, все побежали, и мы побежали, — глаза мародера бегали, упорно избегая моего взгляда. — Были в одном взводе. Взводный приказал отходить с боем. Мы стреляли, отступали… Делали все, как приказано.

— Где это происходило?

— У Старой Рудни.

— Врешь ты мне, гнида, — спокойно констатировал я. — Можно прямо сейчас вытряхнуть ваши подсумки, и что-то мне подсказывает — патроны там нетронутые, а винтовки нечищеные. Так что взводный ваш со взводом остался позиции прикрывать, а вы, крысы, в тыл дриснули. Ваши товарищи там полегли в землю, а вы тут бабам подолы рвете.

Здоровяк еще какое-то время отпирался, пытался блеять про контузии и окружение, но общая картина была кристально ясна.

Расстрелять? По законам военного времени это напрашивалось само собой, без суда и следствия. Оставлять их в живых нельзя — сдадут нас немцам или первой же банде полицаев. Но стрелять сейчас было никак нельзя. И патроны жалко тратить на эту падаль, хотя на данный момент боезапас у нас вполне приличный и на хороший бой хватит, да и стволов в избытке. Главное — шум. Даже истошный предсмертный крик не разносится в сухом лесном воздухе так далеко и отчетливо, как хлопок винтовочного выстрела. Придется работать тихо.

Тогда что получается? Резать им глотки, как баранам на бойне?

А вот к этому я оказался не готов. Может, это и было обыкновенное малодушие в условиях военного времени, но передо мной все же были люди. Русские мужики. Трусы, конечно, паникеры, которым политруки в свое время недостаточно промыли мозги. Трусы, чей командир оказался слаб — допустил в подразделении подобное разложение, пусть даже сам потом героически лег у пулемета, прикрывая отход. Но одно дело — всадить пулю в бою, и совсем другое — хладнокровно, методично перерезать безоружным глотки ножом.

— Раздевайтесь! — резко бросил я.

Лежащие на земле дезертиры замерли. Они пугливо, исподлобья переглядывались, явно не понимая, чего от них требуют.

— Вы сейчас ровно в одной минуте от того, чтобы я начал вас резать, — произнес я.

Оказалось, что сказал я это на удивление спокойным, тихим голосом. Но прозвучало так, будто я их искренне умолял выждать именно эту минуту, дать мне окончательный повод задушить в себе остатки совести и моральных принципов — и перебить их всех максимально жестоко, как взбесившихся животных.

Сработало мгновенно. Скинув с себя оцепенение, они торопливо, путаясь в рукавах и ремнях, начали стягивать гимнастерки и галифе. Вскоре вся компания осталась в одних нательных портках.

— Их тоже снимайте! — приказал я, глядя на пожелтевшее от пота белье.

— Командир… ну как же так… — попробовал заныть один из них, прикрывая пах.

— Я сказал — снимай! — жестко припечатал я, щелкнув предохранителем автомата.

Они разделись донага. Жалкое, унизительное зрелище.

— Товарищ командир… дозвольте кровью искупить слабость, — вдруг подал голос один из них, стоящий с краю, щуплый и белобрысый.

— И мне, товарищ командир, — тут же подхватил второй, чернявый парень с разбитой в кровь губой.

Я и до этого мельком присматривался к этой двойке. Что-то мне подсказывало, что они как-то выбивались из общей массы откровенных мародеров и негодяев. Держались особняком, что ли.

— Они тебя обижали? — спросил я у хозяйки дома, которая уже успела накинуть на плечи старую фуфайку.

— Этот — да, грязными руками лез… — женщина брезгливо указала на чернявого, и тот побледнел. — А вот этот — нет. Он меня пытался защищать, когда они рубаху рвать стали, — она кивнула на белобрысого, того самого, кто первым искренне попросил дать шанс продолжить воевать.

— Ты оденешься и пойдешь с нами. Но я буду смотреть за каждым твоим шагом, — процедил я белобрысому. Чернявый понурил голову.

Здоровяк, которого я допрашивал первым, тоже дернулся, хотел было открыть рот. Наверняка собирался заливаться соловьем, обещая искупить вину кровью до последней капли. Но перехватил тяжелый взгляд хозяйки и заткнулся. Он понял: если уж жизнь и место в отряде зависят от слова этой женщины, а альтернатива — голышом бегать по лесу без оружия и жратвы на радость немцам, — то свои шансы он уже упустил. Нагрешил он перед ней знатно.

И ведь эти мрази не постеснялись даже детей. Только сейчас я заметил, что из-за приоткрытой двери сеней на двор таращатся две милые чумазые мордашки. Две девчонки, обеим не больше восьми лет, пугливо выглядывали на улицу, но, как только ловили на себе чей-то взгляд, тут же с писком прятались в полумрак хаты.

Видел, скорее чувствовал, я и другие глаза. Кто-то осторожно, стараясь не выдать себя ни звуком, ни шорохом, наблюдал за нами в щель соседского забора. Этот человек сидел тихо, как мышь, вжавшись в доски. Боялся выйти, боясь за свою шкуру. Мужик ли это вообще?

И тут я заметил еще одну странность. Крупная дворовая собака, привязанная у плетня, не выходила из огорода. Пару раз она хрипло гавкнула, когда мои бойцы валили дезертиров мордами в землю, но не рвалась с цепи. Наоборот, она топталась на месте, глядя в глубь огорода, среди высоких кустов картофельной ботвы, и приветливо махала хвостом.

— Кого прячешь в ботве? — тихо спросил я хозяйку, не сводя глаз с собаки.

Я был практически уверен, что там, трясясь от страха, прячется ее муж-кормилец. Если так, то это не мужик, а мокрая сопля. Женину честь дезертиры топтали, а он в картошке отсиживался.

— Старший… сынок мой там, — неохотно, пряча глаза, призналась женщина. — Неча выходить. Ну нашто оно вам?

А в голосе была такая тревога, почти истерика. Кого там хозяйка прячет?