Гомельский район.

17 августа 1941 года.

— Выходи! Не бойся, зла никому мы не сделаем, — громко, чтобы было слышно в огороде, скомандовал я.

Я ждал, что из зарослей кустов за плетнем выйдет парень. Подумал, что мать прятала своего сына призывного возраста, чтобы его не забрали на войну. Вполне же логично, хотя и неприятно осознавать, что такие сюжеты были в этом, однозначно героическом времени.

Моему удивлению не было предела, когда картофельная ботва зашуршала, куст сирени зашуршал, и из зелени, боязливо озираясь, показалась девичья макушка. Затем из зарослей осторожно вышла молодая, по-настоящему красивая девушка. Она была как две капли воды похожа на хозяйку дома, которую я только что допрашивал, только намного тоньше и моложе. И с такими яркими, проникновенными голубыми глазами… Бедные красноармейцы. На хозяйку слюни пускали, а тут такая девичья красота пожаловала.

Все встало на свои места. Мать специально назвала ее «сыном старшим». Защищала. Спасала девку от пьяной мародерской мрази, понимая, что с ней сделают эти негодяи в форме, найди они ее в огороде.

Наверное, мой взгляд, взгляд человека из другого времени, был сильно замылен привычными стандартами. Мне казалось, что хозяйка двора совсем молодая. А теперь, присмотревшись к глубоким морщинкам у ее глаз и натруженным, огрубевшим рукам, я понял: ей крепко за тридцать и жизнь нелегкая побила. А вышедшей из ботвы девчонке — лет шестнадцать. Куда только смотрела ранняя советская власть, что хозяйка же явно родила несовершеннолетней? Впрочем, в деревнях после Гражданской часто отдавали замуж и рожали в пятнадцать. Да и в моем покинутом будущем хватало всякого, не мне судить.

Тем временем старшина Юзефович с парой бойцов пинками гнали белеющих голыми задами дезертиров к лесополосе. Я принял именно такое решение, и оно до сих пор не вызывало во мне ни капли отторжения. Пусть бегут. На дорожку я их еще и грамотно настращал: сказал, что немцы уже заняли все крупные деревни в округе и теперь без разговоров вешают каждого, кто выходит из леса. Пускай теперь скитаются по буреломам в таком виде.

Без сапог, без одежды и, главное, без оружия эти чудаки на букву «М» не представляли абсолютно никакой угрозы даже для хромого деревенского деда, который выйдет на них с вилами или топором. Во-первых, такие «воины» по натуре своей трусоваты. Во-вторых, чем им угрожать крестьянам? Разве что своими болтающимися причиндалами.

— Надо было их расстрелять… По законам военного времени, — вдруг раздался сзади хриплый голос.

Я обернулся. Младший лейтенант Серёгин стоял, сжимая ремень винтовки так, что костяшки побелели. Видимо, он долго набирался духу, чтобы возразить, и теперь выдал это на одном дыхании, скороговоркой, словно зачитывал передовицу из «Правды»:

— В то время, когда наше социалистическое общество рабочих и крестьян истекает кровью в борьбе с врагом, эти элементы…

— Младлей, — жестко, не повышая голоса, перебил его я. — Поздравляю. Назначаю тебя политруком отряда. Будешь на привалах рассказывать бойцам про общество рабочих и крестьян. Но не забудь еще и настраивать правильно на борьбу. За семьи они свои борются, за саму жизнь и право советским людям не быть убитыми и рабами.

Серёгин осекся, густо покраснев.

— А если серьезно, лейтенант, слушай сюда, — я шагнул к нему вплотную. — Может, по уставу я и не прав. Но вины я за собой не чувствую. Я готов голыми руками, зубами грызть фашистскую нечисть. Каждого немца, пришедшего на нашу землю, положу в нее без сожаления. А эти трусы… может, побродят по болотам, одумаются, прибьются к партизанам и смоют позор кровью. Или сдохнут от голода — туда им и дорога. Будь здесь сейчас кадровый особист из госбезопасности или батальонный комиссар, как там их называли, я бы сдал эту падаль им. Пусть бы трибунал судил и ставил к стенке. Это их работа. А мы здесь одни. Скажи мне, лейтенант, глядя в глаза: ты сам был готов пойти и резать глотки ножом тем, кто говорит с тобой на одном языке? Как свиньям в хлеву? Ибо боеприпасы беречь нужно, да и шуметь нельзя.

Младший лейтенант сглотнул, отвел взгляд и промолчал.

Я тяжело поднялся с грубо сколоченной лавки. Раскрыл трофейную сухарную сумку, ссыпал туда с десяток крупных нечищеных, мытых, варенных картофелин. Отрезал от шматка сала тонкий ломоть на перекус, а большую, самую увесистую часть молча придвинул по столу хозяйке. Взамен выставил две ребристые банки немецкой консервированной колбасы.

— А может, ты и прав, младший лейтенант. История рассудит, — не оборачиваясь, бросил я Серёгину, обрывая наш недавний спор. — Ладно, проехали. Давай собирать отряд, у нас нет времени рассиживаться.

Затем я снова перевел тяжелый взгляд на женщину.

— Я оставляю тебе раненых. Выходи их. Спрячь так, чтоб ни одна собака не учуяла — в погребе, в овине, где хочешь. И не выдавай. Иначе — из-под земли достану, приду и накажу. Жестоко накажу.

— Да как же я так⁈ — баба испуганно всплеснула руками, на глазах навернулись слезы. — У меня детки малые, через дорогу свёкор старый, больной. Мужик мой в городе на заработках был, так его еще в июне на войну забрали… А девка, в ботве которая отсиживалась, считай, еще малолетка! Как я всех прокормлю? Чем раненых ваших пользовать буду? И дочку мою не тронут ли?

Я молча развязал вещмешок. Достал одну еще одну банку немецкого консервированного фарша, с глухим стуком поставил на доски. Потом еще одну.

— Шесть банок тебе оставляю. На первое время хватит. А еще вот… — я порылся в кармане галифе и выложил на стол тяжелое золотое кольцо-печатку, недавно снятое с окоченевшего пальца убитого немецкого офицера. Тусклое золото тускло блеснуло в полумраке хаты.

Она завороженно посмотрела на кольцо, потом перевела затравленный взгляд на меня.

— Добро… Пусть остаются. У меня ж, видать, все равно выбора нету?

— В этом, уважаемая, у тебя действительно выбора нет. А что насчет дочки твоей, то накажу раненым своим, чтобы ни пальцем… Узнаю, расстреляю.

— А куда вы теперь? — с бабьим любопытством, в котором сквозила скрытая, липкая тревога, спросила женщина.

— Любопытная ты, — усмехнулся я, поправляя ремень автомата. — Но тебе как на духу скажу: идем мы в сторону Рогачёва.

— На Рогачёв? А на что вам туда? Там же германец лютует!

— Так надо, — отрезал я, давая понять, что разговор окончен.

Естественно, ни на какой Рогачёв мы не шли. Это была элементарная деза на тот случай, если баба все же сломается, и немцы придут с расспросами. Рогачёв сейчас — это, считай, уже глубокий немецкий тыл, напичканный гарнизонами и патрулями. Что нам там делать такой горсткой? Разве что уходить в глухие леса, организовываться в полноценный партизанский отряд и начинать кошмарить оккупантов по их тылам? Правда узнают немцы все равно. Но сомнения будут.

План, конечно, напрашивался сам собой. Но я хотел пробиваться за линию фронта, к своим. А если уж и партизанить, то делать это нужно куда более вдумчиво и профессионально. Как минимум, нужны заранее оборудованные скрытые базы, четкое понимание того, где, с кем и как проводить диверсии. Нужна надежная связь. И главное — нужно собрать достаточно продовольствия, медикаментов и теплой одежды до осенней распутицы. Без этого любой, даже самый смелый отряд обречен стать стайкой бродячих смертников.

— Товарищ лейтенант… с ветерком на телегах пойдем дальше. Силы побережем, — сказал Юзефович.

— Договорился с кем? — он кивнул. — Будут те, кто знать станет направление, куда мы пойдем.

Старшина, ушлый он все же, договорился с одним дедом, чтобы тот, с внуком своим, да на двух телегах, немного прокатили нас. И еще говорили, что все плохо в деревнях жили. А тут на один двор два коня и две телеги. Или до таких вот, окруженных лесом, деревень не дошла коллективизация. Вряд ли. Но факт — в деревне были и кони и телеги.

— Держи, дед, — сказал я, протягивая несколько смятых купюр, которые были взяты мной у убитых немцев.

Я не знал наверняка, имеют ли они уже официальное хождение здесь, в ближнем тылу оккупированной территории. По идее, немцы должны были вводить какие-то свои деньги — оккупационные марки или обычные германские, — но в этой лесной глуши о них пока вряд ли слышали.

— Это что? Германские рубли, значит? — дед недоверчиво прищурился, грубыми, мозолистыми пальцами разминая хрустящие бумажки с имперским орлом.

— Они и есть, — слегка слукавил я, прекрасно понимая, что сейчас, для этого крестьянина, это может быть всего лишь ничего не стоящая, разукрашенная бумага.

— Ну, хлопцы… Восемь-девять верст — более я вас со своим внуком тащить не буду. По той дороге проедем, что и вы знать не должны. Лесная она, тайная. А далее уже не смогу. Дорога уходит прямо на Гомельский тракт, а я думаю, что германца там нынче будет много, — угрюмо сказал дед, пряча деньги за пазуху.

У меня так и порывалось сорваться с языка предупреждение. Хотелось сказать ему, что за этот крохотный эпизод помощи окруженцам, когда сюда придут немцы и обоснуются полицаи, с него обязательно спросят. И спросят страшно. Но я промолчал.

Мне жизненно нужна была мобильность. Телеги, запряженные крестьянскими кобылами, не могли ехать быстрее, чем мы шли бы форсированным маршем, однако так мы здорово экономили тающие силы. Мои бойцы и без того набегались вдоволь, хлебнув лиха по лесам. Солдатам нужен был хоть какой-то отдых. Кто-то сможет провалиться в тяжелый, тревожный сон прямо на трясущейся телеге, мертво прижимая к груди винтовку. А если лесная дорога действительно такая глухая, что нет её на картах, то и немцев там быть не должно.

Я сверился с трофейной немецкой картой. И только после того, как окончательно убедился, что тропа, по которой нас хочет провести дед, у педантичных немцев не обозначена — по их топографическому разумению там значился сплошной зеленый массив непроходимого леса, — я принял решение.

И вот уже осталась позади одна верста, вторая, третья. Шли достаточно ходко. Кони у деда оказались ухоженные, сытые, с крепкими крупами. Конечно, по лесным ухабам они с трудом тащили телеги, груженные измотанными бойцами и тяжелым железом оружия, которое мы ни при каких обстоятельствах не могли бросить. Но тем не менее, часть пути мы преодолевали, не сбивая в кровь ноги.

В головной дозор, далеко вперед, был послан старшина-пограничник. Даже по такой забытой богом лесной дороге идти наобум, вслепую, мы не имели права. Август сорок первого диктовал свои безжалостные правила: тут стоило бояться даже не столько чужих, сколько своих.

Мы слышали и крики на русском языке, и дважды дергались и прислушивались, когда звучали выстрелы. Но не останавливались, шли быстрее вперед.

Леса сейчас кишели окруженцами. Мало ли в какие банды сбиваются переполненные животным страхом и жаждой спастись красноармейцы? А может, даже и командиры, сорвавшие шпалы с петлиц. Да, перед войной люди были накачаны идеологией, перекачаны правильными лозунгами, но никакая политграмота, если это только не откровенный, кристальный фанатизм, не способна с ходу перебить элементарные инстинкты выживания человека.

Эти люди могли воевать, при грамотном командовании, при изменении уставов. Они потеряли ориентиры, дезорганизованы. Но многие, кто в плен не попадет, переживут растерянность, начнут, или продолжат, свою борьбу. Белорусские партизанские отряды как бы не на четверть составляли окруженцы и бывшие военные, попавшие в оккупацию.

Вдруг из-за поворота, ломая сухие ветки, выбежал один из моих красноармейцев, который ушел в дозор вместе со старшиной. Он отчаянно замахал руками.

— Подразделение, к бою! — негромко, но резко скомандовал я.

Значит, даже на этой глухой тропе не получилось пройти в тишине. Лязгнули затворы. Нехотя, превозмогая ломоту в мышцах, бойцы горохом посыпались с телег, тут же рассыпаясь по обочинам и беря лес под прицел. — Серёгин, распредели бойцов, держите фланги. Я иду вперед, — бросил я сержанту.

Логика подсказывала: если старшина не прислал бойца с криком о немецкой засаде, если впереди не грохнули выстрелы и сам пограничник к нам не вышел, значит, он уже пошел на контакт с неизвестными. И это не враг. Но, как я и предупреждал, любое общение — это потенциальная угроза.

Так оно и оказалось. Не в смысле угрозы, а что встретились с группой бойцов в советской форме. Выйдя из-за густого кустарника на небольшую поляну, я увидел совершенно мирную картину: шесть заросших густой щетиной красноармейцев — и когда только успели — и с ними сержант. Бойцы преспокойно сидели на поваленном стволе дерева и уже пускали по кругу самокрутку вместе с моим старшиной.

Прям никуда и не спешим, словно бы грибники, или охотники на привале.

— Старшина! Что здесь происходит⁈ — тоном строгого, готового на жесткие меры командира рявкнул я, выходя из укрытия.

Мой автомат был плотно вжат в плечо, а ствол смотрел прямо на устало и безразлично взирающих на меня чужих бойцов, готовый в любую секунду выплюнуть свинец.

Услышав мой рык, сидевшие побросали самокрутки, торопливо вскочили и попытались изобразить подобие строя.

— А ну, бойцы, равняйсь! — гаркнул усатый, крепко сбитый сержант.

Он был явно в годах, уж точно глубоко за сорок, но командовал своими измотанными красноармейцами четко, с нажимом, демонстрируя мне, что всё еще держит людей в руках и имеет над ними непререкаемую власть. Они нестройно подровнялись, звякнув амуницией.

Никакой строевой выправки, конечно, уже не было и в помине — гимнастерки пропитаны потом и грязью, иные со следами крови, лица осунувшиеся, взгляды затравленные. Ну да сейчас и не нужна ни выправка, ни белоснежные подворотнички. Чай, не на параде.

— Товарищ командир, выходим из окружения! — хрипло, но по уставу докладывал он. — Приняли тяжелый бой на дороге, движемся в сторону Гомеля. Потери составили одиннадцать человек. Вот, это все, с кем удалось оторваться от германца. Вышли давеча на знакомый хутор, увидели там мародеров. Я принял решение не вступать с ними в огневой контакт, а замирятся с такими не по совести. Обошли хутор и двинулись по малознакомой дороге. Сам я местный, сержант Лашкевич, леса эти знаю как свои пять пальцев…

— Мы как раз с того же самого хутора, сержант. Но потерявших облик бывших красноармейцев проучили, — жестко оборвал я его доклад. — С этой минуты переходите в мое подчинение. Личный состав голодный?

— Так точно, товарищ командир. Не жрамши со вчерашнего дня. А сил по лесам потратили много, — мрачно кивнул Лашкевич.

— Старшина! — не оборачиваясь, бросил я пограничнику Юзефовичу. — Выдай им из трофейных запасов две банки немецкого фарша или колбасы, что там у тебя поближе лежит.

Затем я скосил глаза за спину. Метрах в тридцати позади, грамотно укрывшись за стволами сосен, замер мой младший лейтенант и остальное изготовившееся к бою подразделение.

— Лейтенант, отбой тревоги! Отправьте назад за телегами бойца, пусть дед подтягивается сюда.

Мы прождали минут десять, хотя по расстоянию с лихвой хватило бы и пяти. Но скрип телег так и не послышался. Зато на тропе показался посланный боец. Он тяжело пыхтел, таща на себе, словно вьючный мул, целую гору нашего тяжелого железа и цинков с патронами. При одном взгляде на него для меня всё стало кристально ясным.

— Почему не остановил деда? — холодно спросил я у запыхавшегося бойца.

— Так как же, товарищ командир? — тот виновато заморгал. — Я, значит, только на минуту до ветра в кусты отошел. А этот старый черт лихо так развернул кобылу, внуку своему свистнул, чтоб тот тоже поворачивал! Да и во весь опор назад погнали! Скинули только оружие наше на обочину, а сами деру дали…

Да уж. Вот тебе и помощь от местного населения. Крестьянская хитрость во всей красе: и деньги взял, и лошадей спас и в неприятности, считай, что и не попал. Спугнул его приказ «к бою»?

Я скрипнул зубами, но злости не было. Стрелять вдогонку в деда действительно не имело никакого смысла. Да и догонять. Разгруженные телеги по знакомой колее бежали вдвое, а то и втрое быстрее, чем мог ускориться по жаре нагруженный красноармеец. Нет в этом никакого прока. Как нету смысла и возвращаться сейчас назад, чтобы карать старика по всей строгости законов военного времени. У нас другая задача.

— Ну, проехали с ним немного с ветерком — и будет. Не всё коту масленица, — процедил я, отсекая пустые сожаления. — Внимание, бойцы! Дальше идем на своих двоих. Переходим на рваный бег, пока дорога, в лесу на шаг. Старшина Юзефович и сержант Лашкевич в головном дозоре впереди, я следом за ним. Колонну замыкает младший лейтенант.

Я обвел тяжелым взглядом понурые лица солдат:

— Никому не отставать. Начнете жалеть себя, распускать сопли — тут в лесу навсегда и останетесь. А кто вздумает паниковать — пристрелю на месте. Всё, уяснили? Хватит лясы точить! Вперед!