Жлобинский и Гомельский районы.

17–18 августа 1941 года.

Вот они… подставились, не видят меня. Резко разворачиваюсь, вываливаясь из-за ствола дерева, вскидываю трофейный МР-40 и даю, казалось, бесконечную, длинную очередь в сторону выходящего на поляну врага. Но это только впечатление, тридцать два патрона автомат выплевывает за четыре секунды.

Неожиданный, плотный кинжальный огонь во фланг ошеломил немцев. А еще больше их деморализовало то, что идущие в авангарде камрады, срезанные свинцом, начали массово, с хрипами и криками укладываться в мягкие белорусские мхи. Ничего так не пугает, как вид агонирующего в предсмертных муках человека.

Справа и слева от меня часто защелкали затворы мосинских винтовок — мои бойцы били без промаха, стреляя прицельно, не тратя патроны впустую. У соседнего дерева, с перекошенным от ярости лицом, торопливо опустошал пистолетный магазин наш спасенный летчик. Еще немного, и немчура дрогнет, уйдет. Ну и мы в другую сторону. Но…

И тут младший лейтенант, который до этого грамотно уводил группу, вдруг поднялся в полный рост. С диким, надрывным криком «Ура!» он рванул в штыковую контратаку, увлекая за собой остальных.

Идиот! Да, он улучил правильный момент, когда враг смешался и дрогнул. Но зачем в рукопашную⁈ Остановился бы, закрепился, хладнокровно расстрелял бы мечущихся фрицев с безопасной дистанции! Так нет же, горячая кровь в голову ударила… Беру все свои прошлые слова о его толковости обратно.

Рукопашной мясорубки нам здесь только и не хватало. Теперь стрелять из автоматов стало смертельно опасно — в мельтешащей серо-зеленой и защитной форме пуля скорее найдет своего, чем немца. Фрицев оставалось уже меньше, но в ближнем бою они были страшным, обученным врагом.

Скрипнув зубами, я отщелкнул пустой магазин МР-40, одним движением закинул автомат за спину, чтобы не болтался на груди и не мешал в свалке. Правой рукой выхватил из кобуры верный ТТ, а в левую взял тяжелую финку с наборной ручкой. Не хочется лезть в это кровавое месиво, но выбора мне не оставили.

— За мной! — рявкнул я, вырываясь из-за укрытия.

Вылетаю на поляну. Пять быстрых шагов — резкая остановка. Стойка. Прицел. Впереди здоровенный, страдающий одышкой и явным ожирением немецкий фельдфебель повалил на землю моего молоденького бойца. Фриц навалился на него всем своим грузным телом и уже дожимал, мертвой хваткой вцепившись парню в горло. Широкая спина немца была настолько лакомой мишенью, что я не мог в нее не выстрелить.

— Бах!

Пистолетная пуля пробила сукно кителя, выбив облачко пыли с ткани. Фельдфебель обмяк и кулем свалился с хрипящего красноармейца.

— Бах! — почти без паузы последовал второй мой выстрел.

Немца, который, бросив винтовку, в панике пытался сбежать с этого побоища, пуля моего ТТ догнала точно между лопаток. Он рухнул в папоротник, ломая ветки. Нечего сообщать своим, сколько нас тут. Раз уж рукопашная, то всех фрицов нужно положить в лесу.

Времени на передышку не было. Боковым зрением улавливаю движение. На меня, страшно скалясь, с малой саперной лопаткой наперевес устремился рослый немец. К нему тут же присоединился второй, отставая всего на пару шагов.

Поняли, паразиты, кого нужно валить в первую очередь! Вычислили командира. Решили обезглавить наш отряд, надеясь, что без управления он сам собой рассыплется. Грамотный тактический ход. Вот только моего мнения они спросить забыли.

Вскидываю ТТ на первого, жму на спуск. Выстрел — и фриц, споткнувшись, летит лицом в мох.

Жму снова… Промахиваюсь! Сознательно, или случайно, но немец качнулся и пуля ушла в молоко. А после вместо выстрела слышу лишь сухой металлический щелчок. Затвор лязгнул, откатился назад и встал на затворную задержку. Пустой!

Второй немец уже здесь. Он делает мощный выпад, и края его саперной лопатки со свистом рубят воздух. Удар летит прямо в центр моего лба — таким ударом череп разрубают до самых зубов.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Резко увожу правую ногу назад, делая скрутку всем корпусом, и ухожу с линии атаки. Меня обдает ледяным сквозняком от пронесшейся в сантиметрах от лица стали. Я даже успел рассмотреть до бритвенного блеска заточенные края лопатки.

Немец проваливается вперед, потеряв равновесие. Я тут же делаю подшаг, чуть заваливаюсь корпусом и снизу вверх наношу страшный, вспарывающий удар финкой. Лезвие разрезает плотное сукно немецкого кителя, пробивает рубашку и глубоко, по самую рукоять, врезается в горячую плоть под ребрами.

Фриц роняет лопатку, медленно поворачивает голову и смотрит на меня безумными, полными предсмертного отчаяния, боли и животной злобы глазами. Но я не даю ему опомниться — выдергиваю нож и с яростным выдохом наношу еще один удар. И еще один.

Резко разворачиваюсь, ожидая нового нападения, но прямо из-за моего плеча бьет оглушительный пистолетный выстрел. Это наш летчик.

Оказывается, он неотступно шел за мной и только что в упор снес голову еще одному немцу, который уже изготовился ударить меня штыком в спину. Еще два выстрела, полминуты борьбы, криков и…

В лесу повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь звоном в ушах и тяжелым, сорванным дыханием. Пахло жженым порохом, сосновой смолой и развороченной землей. Наши раненные еще только стонали. А немцы… Их прямо сейчас быстро, штыками, добили.

— С-спасибо, браток… — тяжело выдохнул летчик, выбираясь из ложбины. Лицо у него было серым, комбинезон на коленях порван, по щеке текла кровь от царапины, но глаза горели яростным, несломленным огнем.

— Радоваться рано, — прохрипел я, поднимаясь на ватных ногах. — Это только дозор. Моторы слышишь? Сейчас сюда целая рота прибежит.

Тяжело, с хрипом втягивая носом воздух, пропитанный запахом пороха, меди и свежей крови, я огляделся.

Казалось, что бой окончен. На истоптанной, залитой кровью поляне, среди вывороченного мха, мы покрошили не менее двух десятков гитлеровцев. Но победа далась дорогой ценой: окинув взглядом своих, я насчитал как минимум четверых наших ребят убитыми и двух тяжело раненными. В том числе лежал, раскинув руки, и тот самый пулеметчик, который своей грудью купил нам время для этого решающего флангового удара.

— Все? Никто из немцев не ушел? — спрашивал я сразу у всего отряда.

И тут один из немцев — из тех, кому чудом удалось вырваться из рукопашной мясорубки, но кто почему-то не побежал к своим, за подмогой, — с диким гортанным воплем швыряет в нашу сторону гранату. Ту самую, на длинной деревянной ручке, M24, которую наши фронтовики давно и метко прозвали «колотушкой». Мысль в голове мелькает со скоростью пули: долетит или нет? Неважно!

— Ложись!!! — ору я не своим, сорванным голосом и рыбкой падаю навзничь, вжимаясь лицом во влажный, пахнущий прелой хвоей и кровью мох.

За краткий миг до взрыва боковым зрением успеваю заметить, что часть бойцов, повинуясь вбитым на рефлексах инстинктам и моему крику, тоже рухнула на землю. Но некоторые, ошалевшие от адреналина и первой победы, так и остались стоять или сидеть на коленях, тупо глядя на кувыркающуюся в воздухе смерть.

— Ба-бах!!

Оглушительный, рвущий барабанные перепонки треск ударил по ушам. Над поляной взметнулся густой грязный столб дыма, пыли и вырванных с корнем кустов. На зубах скрипнула земля, в нос ударил едкий запах тротила.

Я вскакиваю, вскидывая автомат, чтобы длинной очередью срезать этого недобитка, метнувшего гранату, но меня опережают мои же ребята. Звучат два сухих винтовочных выстрела. И уже в следующее мгновение этот щуплый фриц, сука, так далеко метающий гранаты, с хрипом вываливается из-за ствола старого дуба. В его тщедушном теле зияют две свежие смертельные дырки.

Но когда серая пыль начала оседать, меня обдало ледяным потом. Стало понятно, что осколками этой чертовой «колотушки» я потерял еще двоих. Из двадцати восьми бойцов и командиров теперь ровно двадцать в строю. Хотя были и те, кто по лицу сильно получил, с рассечениями, с руками в крови.

— Серегин, живой⁈ — хрипло кричу я командиру отделения, судорожно озираясь и одновременно вслушиваясь в звуки леса.

— Да, товарищ командир, — отвечал он опустошенным голосом.

У нас было время. Две, три, от силы пять минут вязкой тишины. Вряд ли прямо сейчас, очертя голову, на выручку этому разбитому авангарду прет целая рота немецких солдат. А может и не придет. Немцы сейчас гнали свои полки на Восток, не давая и шанса опомниться и встать в глухую оборону развалившемуся 63-му корпусу 21-й армии.

Эту роту еще нужно развернуть в боевой порядок. А плотная стрельба, которую немцы наверняка слышали, могла им подсказать, что в этой чаще можно запросто нарваться на целый батальон отчаявшихся, загнанных в угол окруженцев. А это для них совсем другие расклады. Так что у нас есть крошечная, тающая на глазах фора, за которую необходимо как можно глубже раствориться в лесу.

— Быстро обыскивайте их! Оружие, патроны, пайки — всё забрать! — закричал я, пинками подгоняя застывших бойцов.

Да и сам я не гнушался. Подскочил к ближайшему убитому немцу, брезгливо, но быстро сорвал с его ремня подсумки, отцепил суконную флягу, выгреб из сухарной сумки паек и подхватил тяжелый карабин «Маузер». Нашел стрелка с автоматом, которые были в каждом подразделении, взял у него магазины к МП-40.

Тащить всё это на себе будет чертовски тяжело, мы и так измотаны, но оставлять врагу оружие — преступление. И самим нужно. Боеприпаса и было-то на один бой.

Хоть какой-то материальный урон гадам будет нанесен. По крайней мере, мне так хотелось думать в ту секунду, чтобы оправдать это мародерство. Нет! Справедливая добыча трофеев! Хотя в глубине души я с горечью понимал: это всё как мертвому припарка. В страшном сорок первом наши отступающие армии оставили в котлах столько складов, танков, обмундирования и винтовок, что немцы могли бы, наверное, половину своего вермахта одеть в советскую форму и вооружить нашим оружием.

— Уходим! — жестко скомандовал я, принимая самое страшное решение, какое только может выпасть на долю командира.

Двое бойцов, посеченных осколками гранаты, были для меня уже не жильцы. Они лежали на залитой кровью траве и смотрели на меня широко открытыми, молящими, полными ужаса и боли глазами. Неправильно это. По всем писаным и неписаным человеческим законам — неправильно.

Я понимал, что своих нужно тащить на себе до последнего вздоха. Но носилок у нас не было. Плащ-палаток — тоже. А если мы сейчас взвалим их на себя… У нас и без того четверо раненых, которые еле передвигали ноги и без посторонней помощи идти просто не могли, а ведь и не обработанные еще… С двумя тяжелоранеными на руках отряд потеряет ход, превратившись в отличную, медленную мишень. Нас быстро нагонят, прижмут к земле пулеметами и уничтожат всех до единого.

И всё же, если бы я хоть на секунду верил, что эти парни выживут, я бы рискнул. Я бы попер их на своем горбу, стиснув зубы. Вот только с такими ранами в полевых условиях не живут.

Одному из них страшным осколком почти полностью разворотило живот. Молоденький солдат, почти мальчишка, лежал на спине. Он хрипел, пуская ртом розовые кровавые пузыри, и трясущимися, перемазанными в земле руками пытался запихнуть выпадающие сизые кишки обратно в рану, но…

А второй боец, которому осколком пробило грудь, видимо, желая хоть немного облегчить мою командирскую совесть, дернулся и затих. Когда я посмотрел на него, он уже ушел в мир иной, оставив в этом проклятом, залитом кровью варианте мироздания лишь свои остекленевшие глаза, смотрящие в серое белорусское небо.

Я стиснул зубы так, что заскрипела эмаль. Сколько еще таких моментов может быть? Хватит ли прочности у зубов, чтобы не стереть их?

— Отходим! Быстро!

Мы бежали, петляя, словно затравленные волки, уходя в ту сторону, где нас, по уговору, должен был дожидаться с остатками группы майор. Легкие горели огнем, пот заливал глаза, перемешиваясь с пороховой гарью.

Выскочив на условленную поляну, я с разбегу едва не сшиб с ног нашего старшину. Но майора рядом с ним не было.

— Где товарищ майор⁈ — тяжело дыша, наехал я на старшину с ходу. — Приказал оставаться здесь, дожидаться вас, а сам… — старшина Юзефович отвел взгляд, сплюнув под ноги кровью. — А сам сказал, что уводит свой актив в сторону Поколюбичей. Бросил он нас, лейтенант. И еще мне по морде…

— Вот же сука штабная… — не выдержал я.

На эмоциях, может, и не стоило так говорить при подчиненных, нарушая субординацию, но я назвал вещи своими именами.

И тут со стороны леса, откуда мы только что вырвались, донеслось хлопанье ракетницы, а следом — злая, лающая немецкая речь, словно собачий брех. Но слава Богу, собак не было. До немца было метров триста, не больше. Фрицы быстро оправились от удара и сели нам на хвост.

— Быстро уходим! Я веду, замыкает Серегин! Уходим в чащу! Раненного несем, каждые десять минут смена носильщиков, — скомандовал я, передергивая затвор автомата.

И вновь начался этот адский марафон. Мы бежали, хрипя от нехватки воздуха. Приходилось с ходу перепрыгивать, а иногда и тяжело переваливаться через склизкие, поваленные бурей деревья, в кровь рвать руки и лица о цепкие плети ежевичника и колючего малинника. Под ногами захлюпало — начались топкие, гиблые места, где сапоги уходили в зловонную жижу по самую щиколотку.

— Бах! Бах! — послышались выстрелы.

Позади нас начался бой.

«Вот бы это был майор!» — мелькнула мысль.

Но я ее оттер такие мысли.

Уже появилась другая мысль, поддержать камрадов, которые стреляли и задержали немцев. Но бой как неожиданно быстро начался, так и закончился. И явно не пользу тех, кто кроме нас прятался в лесу.

Спустя два часа бешеной гонки лес сжалился над нами, укрыв в своих непролазных дебрях. Лай немецкой речи стих где-то далеко позади — немцы не рискнули лезть за нами в болота. Может и зря… еще на километр вытянули бы их, и я приказал бы устроить засаду. Но сейчас я скомандовал привал.

Бойцы рухнули в траву, жадно глотая воду из фляг. Я обошел своих. Дела были дрянь. Из четырех раненых, которые сами шли и я был уверен, что все неплохо, двое совсем сдали. Им наспех перетянули раны индивидуальными пакетами, но кровь продолжала сочиться, пропитывая гимнастерки. Они были бледные как полотно, с заострившимися чертами лиц.

Но что удивительно, так в отряде не было отчаяния. Бойцы увидели, что немца можно бить и выигрывать такие вот локальные, но сражения. И я уже не чувствовал, что у меня в отряде есть те, кто может предать. Хотя посмотрим. Наша гонка к линии фронта только начиналась.

— Командир… не дойдем мы так до Гомеля, — тихо сказал мне Серегин, кивая на раненых. — Сдохнут бойцы к ночи. Так еще держаться, но крови потеряли много. Да и мы с ними встанем. Идти надо к людям.

— Сдыхает скотина, младлей, фашисты тоже дохнут. А красноармейцы погибают, — сказал я.

Я развернул отсыревшую карту. Мы находились где-то между Гомелем и Жлобином, северо-западнее реки Уза. Места глухие, лесные. Но и тут жили люди. Причем, для многих их, так получалось, что война обходила стороной. Чего в лес немцам заходить? Они прорвали фронт и не собираются давать время, чтобы тот же Гомель подготовили к обороне. Жмут своим блицкригом.

Только что окруженцам в таких деревнях вольготно. Решение пришло само собой, тяжелое, но единственно верное.

— Спрячем раненых в деревне. Оставим людям на излечение, иначе потеряем парней, причем и раненных и здоровых, — глухо сказал я. — Тут недалеко, километрах в пяти, есть лесной хутор и деревня Радеево. Немцу там делать нечего — дороги плохие, гарнизон ставить невыгодно. Дотащим их туда, а сами уйдем дальше.