Жлобинский район

17 августа 1941 год

Тяжелый, пульсирующий гул двухмоторных «Юнкерсов-88» давил на уши. Группа шла над лесом медленно, уверенно и нагло, словно на параде. Фронтовые бомбовозы явно нацелились на Гомель, держа плотный, нерушимый строй. Я перевернулся на спину, до рези в глазах вглядываясь в слепящую синеву неба. Выше, в недосягаемой, выбеленной зените, хищными тенями скользили две пары немецких истребителей прикрытия.

Где же наши? Неужели небо сдали подчистую?

И словно в ответ на мои мысли, из-за рваных облаков вывалились две тройки коротких, лобастых силуэтов. «Ишачки»! Старые, уступающие немцам в скорости И-16 на надрывном, воющем пределе моторов бросились наперерез бронированной армаде. Сердце радостно екнуло: сейчас эти трапецекрылые твари начнут падать.

Но чуда не случилось. Немцы ждали.

Прямо от слепящего солнца на наши тройки камнем рухнула засадная пара «Мессершмиттов». За ней — еще одна. «Худые» — как потом прозовут их фронтовики — упали так стремительно, что, казалось, распороли само небо. Шансов у наших при такой разнице в высоте и скорости просто не было.

Короткие, злые пунктиры трассеров прошили воздух. Завертелась бешеная карусель. Всего пятнадцать секунд ожесточенной свалки — и один И-16 вспыхнул бензиновым факелом. За ним густо задымил и пошел к земле подбитый «мессер». Оставшиеся советские машины, отчаянно закладывая виражи, брызнули в стороны, пытаясь вырваться из смертельных клещей и уйти на бреющий. Силы были катастрофически не равны.

Я до скрежета сцепил зубы, глядя, как пылающий «ишачок» проваливается вниз. Прыгай! Но спасительный купол над кабиной всё никак не расцветал.

И вдруг, вместо того чтобы безнадежно тянуть к земле или пытаться сбить ревущее пламя, пилот горящей машины заложил дикий, немыслимый боевой разворот. Истребитель, волоча за собой жирный хвост черного дыма и огня, взмыл вверх, намертво садясь на хвост замыкающему «Юнкерсу».

Немцы поняли всё в последнее мгновение. Грузный бомбардировщик судорожно дернулся в сторону, пытаясь уйти из-под удара, но было слишком поздно. Советский истребитель нагнал его и с жутким, слышным даже на земле металлическим треском всадил вращающийся винт прямо в хвостовое оперение немца.

Рваное железо брызнуло во все стороны. Лишившись хвоста, бомбардировщик клюнул носом и тяжело пошел в последнее пике. Горящий И-16, окончательно потеряв управление, тоже сорвался в штопор. И лишь в ту секунду, когда изувеченные машины разошлись в падении, от пылающего советского истребителя отделилась крошечная темная точка.

Вражеский парадный строй дрогнул, но в панику не рассыпался. Немецкие истребители взмыли на высоту, отсекая отход уцелевшим советским ястребкам.

А я лежал, вжимаясь в сырую землю, до побеления костяшек сжимая рукоять пистолета, и сквозь слезящиеся от солнца глаза отчаянно искал в небе эту точку. Тяжелый, удушливый ком в горле вдруг прорвался судорожным выдохом: там, в синеве, на фоне тающих дымных шлейфов медленно и торжественно хлопнул, раскрываясь, грязновато-белый перкалевый купол. Жив! Выпрыгнул, стервец!

Только бы не добили в воздухе… Но «мессеры» даже не подумали бросить строй ради расстрела парашютиста. Оставив падающий экипаж, немецкие фронтовые бомбардировщики хладнокровно выровнялись и с прежним мерным гулом пошли дальше. На Гомель.

Я встал в полный рост. Ничего с неба нашему отряду не угрожало. Тратить на нас бомбы никто не станет. Впереди явно же есть очаги сопротивления, что не могло не радовать, иначе куда так стремились вражеские бомберы?

— Товарищ майор, разрешите провести спасательную операцию, — решительно произнес я. На глаз прикинув траекторию падения, я понимал, что сбитый советский летчик приземлится менее чем в километре от нас.

— У нас свои задачи, а он свой бой проиграл, — неожиданно равнодушно, деревянным голосом отрезал штабист.

— Он дрался достойно. Завалил немецкий бомбовоз! Советские летчики стране сейчас нужны как воздух. Разрешите спасательную операцию, — чеканя каждое слово, повторил я. В моем голосе уже звенела сталь, недвусмысленно намекающая на то, что я готов переступить черту.

— Лейтенант, у нас свои задачи!

— Бить врага там, где его встретим, — парировал я, отвечая словами самого же майора.

Непробиваемая, тупая упертость майора просто поражала. Он словно нарочно делал всё, чтобы никого не спасти, а заодно угробить и всех нас. Я не дал ему времени на раздумья. Слишком долго он жевал слова.

— Ваш приказ, товарищ майор, спасти летчика будет выполнен! Отряд, за мной! — рявкнул я в полный голос, чтобы слышали все.

— Да я не говорил… я тебя… под трибунал! — донеслось в спину, но слова майора уже тонули в шуме ветвей.

Расстреляет? Пусть сначала попробует догнать. А еще и признает неправоту своих же лозунгов. Да и победителей не судят. Ну а цена проигрыша на войне чаще всего — смерть. А о мертвых либо хорошо, либо никак.

Да, во мне еще отчаянно сопротивлялась вбитая на подкорку установка, что приказы вышестоящего командования не обсуждаются. Но нельзя было отрицать очевидное: этот конкретный представитель командования напрочь оторван от кровавой реальности сорок первого года. А еще… Победителей не судят. Если получится спасти летчика, то наша группа уже не бездействовала. А это, при выходе к своим, большой плюс и своего рода индульгенция. Пусть подумает об этом, остающийся позади майор.

Мы рванули сквозь чащу. Я бежал первым, на ходу жестко прижимая винтовку к телу за ремень, чтобы она не била по ребрам и не цеплялась за кусты. В правой руке тяжело лежал снятый с предохранителя пистолет. Мы ломились знатно, ломая сушняк, но сквозь хрип собственного дыхания я старался вычленять посторонние звуки, боясь выскочить прямо на немецкую поисковую группу.

— Бах! — хлесткий, сухой выстрел из пистолета разорвал лесную тишину совсем близко.

— Куда палишь, мать твою, хрен тебе в дышло⁈ — нарочито громко, вплетая в фразу отборный мат, гаркнул я на весь лес. В такой ситуации забористая русская ругань — лучший и самый надежный пароль. Немцы так не разговаривают.

— Товарищи, я здесь! На сосне повис! — донесся хриплый, напряженный голос буквально в тридцати метрах левее.

Я прорвался сквозь плотный малинник и вскинул голову. Не сразу, но сквозь густую хвою проступило грязно-белое пятно парашютного шелка, намертво запутавшегося в кроне исполинской сосны.

— Отряд, взять периметр в кольцо! — тяжело дыша, скомандовал я подоспевшим бойцам. — На рожон не лезть! Стрелять только при зрительном контакте с противником, до этого — сидеть тихо и не отсвечивать!

Я подошел к стволу, задирая голову. Летчик висел метрах в пяти над землей, беспомощно покачиваясь в ременной системе. Высоко. Слишком высоко. Прыгнет сейчас на узловатые корни — переломает ноги, и тогда нам всем конец. Тащить неходячего по немецким тылам мы не сможем.

— Живой, браток⁈ Стропы не режь, убьешься! — крикнул я, быстро прикидывая варианты. — Скидывай подвесную систему, цепляйся за ствол и аккуратно спускайся по нижним веткам! Мы внизу подстрахуем. Давай, шевелись, пока фрицы на твой выстрел не сбежались!

— Вот, мля, советчик… А то не знаю, — сказал летун.

— Сейчас уйду, оставлю тебя немцам. Давай ногу на ветку ставь и отстегивайся. Или высоты боишься? — усмехнулся я.

Хотя было не до смеха. Советский летчик — лакомая добыча для немцев. Наверняка, если они тут рядом, а об этом говорил недалекий шум работающих моторов на дороге, то уже организовываются на поимку летуна. И я не ошибся в своих предположениях.

Летчик, наконец, отщелкнул карабины подвесной системы. Уцепился побелевшими пальцами за толстый сук, повис на одних руках и с тяжелым, глухим стуком рухнул на пружинящий слой хвои, чудом не переломав ноги.

— Ексель-моксель трассером в корму, — выругался летун.

— Уходим! — уже начинал нервничать я.

Слышались нарастающие звуки. Сюда бежали.

— Бах! — хлестко, как удар кнутом, прогремел винтовочный выстрел.

Лес мгновенно взорвался. Стреляли мои бойцы. Ухо уже научилось безошибочно отличать хлесткий, как русский мат, выстрел нашей трехлинейки от густого, лающего, как немецкий язык, звука маузера.

Тишина разорвалась в клочья, и сразу же началась бешеная, оглушающая трескотня. Выбивая свой размеренный, жесткий ритм, в этот адский хор ударил трофейный немецкий МР-40, который был у одного из наших бойцов. В воздухе густо запахло растертой в труху хвоей, разорванной древесиной и кислым, режущим нос пороховым дымом.

— Отходим! Перекатами! Прикрываем друг друга! — заорал я, срывая связки до хрипа, пытаясь перекрыть грохот боя.

Пуля впилась в ствол сосны ровно в том месте, где недавно болтались ноги летуна, брызнув во все стороны острой щепой.

— Da drüben [в той стороне]! — гортанно рявкнул кто-то из кустов.

Из подлеска метрах в тридцати от нас вынырнули три серые фигуры в мышиного цвета мундирах. Закатанные рукава, каски надвинуты на самые глаза. Патруль.

— Ложись! — заорал я, падая за толстые, узловатые корни сосны.

Летчик оказался тертым калачом — он не стал вскакивать или озираться, а рыбкой скользнул в небольшую ложбину, на ходу выхватывая из кобуры свой ТТ.

Воздух внезапно порвался в клочья. Затрещала длинная, злая очередь из немецкого пистолета-пулемета, срезая ветки над нашими головами. Листья посыпались зеленым дождем. Я вжался щекой в сырую землю, чувствуя, как от визга пуль над ухом сводит зубы. С одним пистолетом против автоматов и винтовок — это почти приговор. Но выбирать не приходилось.

Я высунулся из-за корня ровно на секунду. Поймал на мушку ближайшего фрица, который на ходу передергивал затвор своего «Маузера», и дважды нажал на спуск. Отдача сухо ударила в ладонь. Немец споткнулся, словно налетел на невидимую стену, выронил винтовку и нелепо, лицом вперед, рухнул в папоротник.

— Обходят, суки! — хрипло крикнул летчик.

Слева мелькнул силуэт. Второй немец, пригнувшись, заходил нам во фланг. Грохнул выстрел — пуля взрыла землю в сантиметре от моей руки, обдав лицо грязью. Я перекатился, сдирая ткань на локтях, вскинул пистолет, но выстрелить не успел. Летчик опередил меня. Его ТТ рявкнул трижды, гулко и тяжело. Немец схватился за горло, из-под пальцев толчками ударило красное, и он осел на землю, булькая пробитой гортанью.

Оставался третий — тот, с автоматом. Он залег за стволом поваленного дуба и теперь поливал нас свинцом, не давая поднять головы. Дерево, за которым я прятался, содрогалось от попаданий. Щепки секли лицо до крови. В магазине оставалось три патрона. У летуна, судя по всему, не больше.

«Если он сейчас кинет гранату-колотушку — нам конец», — мелькнула отчаянная мысль.

Нужно было ломать дистанцию.

— Крой меня! — крикнул я летчику, подтягивая под себя ноги.

Летчик высунулся и начал методично, с интервалом в секунду, бить по поваленному дубу, заставляя немца вжать голову в плечи. Под этот аккомпанемент я рванул с места. Три коротких прыжка зигзагом, уходя с линии огня. Упал, перекатился. Автоматчик услышал хруст веток, резко высунулся, наводя ствол на меня. Я видел его перекошенное, потное лицо, белесые ресницы.

Нажал на спуск. Осечка.

Немец хищно оскалился. Время замедлилось, превратившись в вязкий кисель. Я рванул затвор пистолета, выбрасывая перекошенный патрон. Фриц нажал на гашетку. «Клац» — сухо щелкнул затвор немецкого автомата. Кончился магазин.

Немец выругался, лихорадочно потянув руку к подсумку, но я уже вскинул оружие. Двойной выстрел ударил ему прямо в грудь. Автоматчик отшатнулся, ударился спиной о дерево и медленно сполз по коре, оставляя на ней широкий кровавый след.

— Уводи отряд, лейтенант! Я прикрою! — вдруг рванулся вперед спасенный нами летчик. В его голосе звенела бессмысленная, надрывная бравада человека, который уже попрощался с жизнью и просто ищет смерти. В его голосе звенела бессмысленная, надрывная бравада человека, который уже попрощался с жизнью и ищет смерти. Но это глупость, которая, к сожалению, часто соседствует с героизмом. Получилось? Герой! Нет? Глупец!

Я схватил его за ворот и грубо дернул назад, впечатав плечом в шершавый ствол сосны.

— Не для того я за тобой пришел, чтобы ты тут геройски сдох! — зло прорычал я прямо ему в лицо.

Пригнувшись к самой земле, я бросился к поваленному дереву, вглядываясь в направление завязавшегося боя. Сквозь мелькание веток и сизый дым в лесном полумраке ни черта не было видно, кроме перебегающих силуэтов моих ребят. Но судя по редким вспышкам трассеров и яростным гортанным крикам, основной огневой контакт начался чуть правее. А это значило одно: если ориентироваться по звукам, то прямо сейчас моя небольшая группа оказалась аккурат на фланге наступающего немецкого отряда.

— За мной, — негромко, но так, чтобы свои услышали сквозь пальбу, приказал я и, пригнувшись, начал забирать чуть в сторону, в густой подлесок.

— Во фланг им хочешь зайти? — тяжело дыша, спросил летчик. Он прилип ко мне, как банный лист, не отставая ни на шаг.

Я мельком взглянул на него. Глаза летуна сверкали диким, психологически надломленным, лихорадочным огнем. Того и гляди, сорвется с катушек и с голыми руками полезет в самое пекло — мстить за свой сбитый самолет. Слава богу, мы с ним были в одном звании — оба лейтенанты. Будь он старше, точно попытался бы перехватить командование, и на таком дурном, ослепляющем азарте положил бы весь мой отряд враз.

— Если сейчас попытаемся глубоко обойти — сами подставимся, — сквозь зубы процедил я, перезаряжая оружие. — Я уверен, что следом за этим авангардом фрицев идет основная группа. Высунемся — окажемся меж двух огней, и тогда точно живыми не выберемся. Работаем из засады.

Я посмотрел правее. Мои бойцы отходили грамотно, не паникуя, огрызаясь злыми короткими очередями. Вдруг красноармеец с ручным пулеметом Дегтярева, прикрывавший отход товарищей, неестественно дернулся. Вражеская пуля пробила ему грудь.

Но он не упал. Захрипев, выплевывая кровь, боец намертво вцепился в оружие, оперся плечом о ствол березы и нажал на спуск, поливая кусты сплошным, яростным свинцовым дождем. Он принял весь удар на себя, приковав внимание немцев, покупая нам драгоценные секунды. Спустя мгновение его тело прошила густая автоматная очередь, и он осел на вытоптанную траву, так и не выпустив пулемет из рук. Геройская смерть, давшая отряду шанс на маневр.

А вот еще один боец, из тех, кого я подчинил себе первыми, бросил оружие и побежал. Был соблазн ударить ему в спину, но я, стиснув челюсти от бессильной ярости, я остался на месте. Сейчас не было смысла метаться и светить нашу фланговую позицию. Немцы, опьяненные тем, что заставили наших отступать, практически выходили на ту самую широкую поляну, рядом с которой мы затаились.

— Приготовились! — прошипел я бойцам, что были рядом, когда понял, что вот-вот ненавистная форма цвета фельдграу окажется на прицельной мушке.

Секунды растянулись в патоку. Время стало густым, тягучим, казалось, эту смертельную паузу перед боем можно было потрогать руками, ощутить ее кожей.

Хрустнули ветки. Послышалась чужая лающая речь. И вот они появились — плотной цепью выходя на открытое пространство, не ожидая удара сбоку.

Я резко вскинул левую руку, сжав кулак — жесткий приказ «Ждать!», предупреждая, чтобы никто пока не рыпался и не выдал нас раньше времени. Была страшная опасность, что в горячке боя мой знак не поймут, что у кого-то сдадут нервы. Но мои бойцы, вжавшись в землю, не сводили с меня глаз. Они ждали. Ждали того самого первого выстрела командира, который должен был стать началом второго, кровавого этапа боя на этой поляне.

Я медленно вдохнул. Выдохнул. Железным усилием воли подавил предательскую дрожь в руках. Плавно перехватил ребристую рукоять своего МР-40, поудобнее опустился на одно колено, ловя в прорезь прицела идущего впереди немецкого унтер-офицера… Палец мягко лег на спусковой крючок.