Жлобинский-Гомельский район

17 августа 1941 года

Слова об окружении были логичными, особенно, если знать то, что мне доступно из послезнания. Вот только младший лейтенант откуда это знать может.

— С чего вы взяли, что мы в полном окружении? — прищурился я.

— Сперва я повел группу к Большевичам, чтобы южнее деревни Хальч выйти к переправе и соединиться с нашими, — голос парня дрогнул. Он отвел глаза, разглядывая прелые листья под сапогами, и добавил тихо, с жуткой виной: — Вовремя заметил головной дозор противника. Они перекрыли дорогу бронетранспортерами и двумя танками. Я… принял решение в бой не вступать. Обошли лесом.

Он втянул голову в плечи, словно прямо сейчас ожидал удара в лицо или пули в грудь за проявленное малодушие. Сентябрь сорок первого не прощал отступлений без приказа. Но это был тот самый случай, когда парень включил мозги, а не слепой устав.

— Поступаете в моё распоряжение, — жестко, но спокойно сказал я, видя, как расширились его глаза. — И считаю, что действовали вы абсолютно грамотно. Сунулись бы с винтовками на броню — положили бы там всех людей без толку. А мы еще, младший лейтенант, повоюем. Еще заставим этих фрицев умыться кровью.

— Разрешите вопрос, товарищ лейтенант? — парень заметно выдохнул, плечи его расправились, к лицу прилила кровь. Я кивнул. — А почему… фрицы? — с искренним недоумением спросил он.

— Ну, пусть будут гансы, — криво усмехнулся я, поняв, что употребил словечко, которое еще не успело уйти в широкий солдатский обиход. — Неважно, как зовут это зло, Володя, с которым нам сражаться долго и мужественно. Важно, чтобы в траншеях их лежало как можно больше. С простреленными головами.

Вскоре наши группы перемешались, знакомясь. И, признаться, для меня было настоящим откровением увидеть это героическое поколение вблизи. Те люди, что вышли с лейтенантом, разительно отличались от паникеров, которых я вел до этого. В их воспаленных, красных от недосыпа глазах плескалась холодная ярость. Это были бойцы, готовые вгрызаться врагу в глотки. Глядя на них, я понял, что могу спокойно поворачиваться к ним спиной — не предадут и не сбегут.

Те самые люди, которым и писали их правнуки: «Спасибо деду за Победу».

— Выход! — скомандовал я скоро.

И без того теряем время. Еще два, или три дня и немцы прорвали бы оборону Гомеля. Знать бы точно, когда. Но я собирался принять участие в оборонительных боях за этот город.

Еще часа полтора в быстром темпе мы шли на восток. Шли густым ельником, на удивление бесшумно, несмотря на то, что отряд разросся втрое. Сейчас нас было под три десятков бойцов.

В какой-то момент сердце радостно екнуло — впереди, километрах в пяти, тяжело и раскатисто забухала артиллерия. Если бьют пушки, даже пусть они и немецкие, значит, там узел сопротивления! Значит, наши успели закрепиться на рубеже и дают отпор бронированным клиньям Гудериана, или кто там прорывает оборонительные линии на этом участке Великой войны.

Но надежда умерла так же быстро, как родилась. После десятка глухих разрывов канонада стихла. На краю слуха еще пару минут сухо трещали винтовочные выстрелы, а затем лес накрыла давящая, равнодушная тишина. Кого-то добили. Или сейчас в бой пошла немецкая пехота. А она идет на прорыв только после того, как артиллерия, или авиация, подготовили

— Привал! — вполголоса скомандовал я, подняв руку.

Люди не двужильные. Загнанная лошадь падает замертво, а измотанный боец не сможет целиться. Им нужен был отдых. И еда. Бойцы тяжело опускались на корни деревьев, снимая брезентовые сидоры. В сухарных сумках у некоторых оставались жалкие крохи, пара размокших галет, но для двадцати здоровых мужиков это была капля в море.

Впрочем, отчаиваться было рано. Августовский белорусский лес — щедрый хозяин, если знать, где искать. Правда времени нет. Но мало ли, как сложится МОЯ война.

Мы почти бежали, развили такую скорость, насколько позволял, даже не физика бойцов, а лес с его препятствиями. На пределе человеческих сил, чуть ли не выхаркивая легкие вместе со сбитым дыханием. Физическая подготовка бойцов оставляла быть быть лучшей.

Лес словно ополчился против нас, превратившись в зеленую полосу препятствий. Он швырял под сбитые сапоги склизкие стволы буреломов, хлестал по лицам цепкими, рвущими кожу плетями малинника, затягивал ноги в чавкающую жижу низин. Мы продирались сквозь эту чащобу на чистом, зверином инстинкте выживания.

Но даже сквозь кровавую пелену усталости в висках пульсировала холодная, безжалостная мысль: прибыть в Гомель на следующий день у нас не выйдет. Никак. Расстояние в полсотни километров по такой пересеченке для измотанных, полуголодных людей с нулем сухарей в подсумках — это приговор.

Если кардинально ничего не придумать, мы будем вынуждены оставаться в лесах. Партизанить? Придется, конечно, будем. Но вот так, с неподготовленными местами стоянок, без пропитания, пусть даже и в богатом лесу, без боеприпасов. Это задача с повышенной сложностью. Это не про эффективность, а про выживаемость в природе, не в бою.

Внезапно, теперь идущий в головном дозоре Юзефович резко вскинул кулак.

Стой.

Клацнули затворы. Бойцы, тяжело дыша, мгновенно растеклись за стволами деревьев, изготовились к бою. Из-за вывороченных корней исполинской сосны навстречу нам шагнули трое.

Два бойца с винтовками наизготовку и командир. Они вышли так, будто бы прекрасно знали, что мы — свои. Опрометчиво. Мало ли кто в лесу сейчас мог находится, пусть у немцев и явно другие задачи.

Две эмалевые «шпалы» на петлицах — майор. В отличие от нас, перемазанных болотной слизью и кровью, его щеголеватая портупея еще сохраняла скрипучий лоск, а на круглом, обрюзгшем лице не было печати окопного истощения. Скорее — сытая, начальственная надменность человека, привыкшего орать в штабном блиндаже, а не глотать пыль под пулеметным огнем.

И почему у меня сразу же появилось чувство неприязни? Ну не из-за того же, что теперь я не главный?

— Кто такие⁈ Почему отступаем без приказа? — его голос, резкий, металлический и отвратительно визгливый, резанул по натянутым нервам отряда.

Я шагнул вперед, с трудом подавив желание не козырять, а передернуть затвор.

— Лейтенант Шилович… Выходим с боями. Со мной младший лейтенант Серегин, старшина-пограничник Юзефович и сборная группа.

Майор смерил меня тяжелым, брезгливым взглядом. Так смотрят на грязь под сапогами. Моя неприязнь только усилилась. Но мало ли, и без подчинения вышестоящему, я, по сути, становлюсь вне закона и устава.

— С боями они выходят… По кустам прячетесь, паникеры! — Он выпятил грудь, упирая руки в бока. Трое его людей хмуро переминались с ноги на ногу.

Мы? Он не прячется? Но субординация, вбитая под корку головного мозга, сработала раньше осознанных мыслей и я вытянулся по струнке.

— С этой минуты вы поступаете в мое распоряжение. Слушай мою…

Его взгляд внезапно споткнулся. Поросячьи глазки уперлись в одного из моих бойцов, судорожно сжимавшего на груди немецкий МР-40. Лицо майора пошло багровыми пятнами, шея надулась.

— А это что за дрянь⁈ — рявкнул он, тыча коротким пальцем в сторону трофейного автомата. — Ты зачем фашистскую гадину в руки взял, красноармеец⁈ Пресмыкаетесь перед оружием врага? Разве же советская власть не снабдила тебя оружием?

— Так патронов к трехлинейкам с гулькин нос, товарищ майор… — попытался оправдаться боец, бледнея. — К этому автомату есть у нас, с убитых немцев сняли.

— Что? Как обращаешься, красноармеец? Бросить немедленно оружие врага! — взвизгнул майор, его ладонь угрожающе скользнула к кобуре. — Мы врага бьем нашим, советским оружием, а не подбираем объедки за германцами! За трусость, паникерство и мародерство законы военного времени знаешь⁈

Боец затравленно посмотрел на меня, но медленно опустил ствол автомата. Да все украдкой смотрели то на меня, то на майора. А что я мог поделать? Мог… попробую немного остудить пыл майора, который — ясно же, как Божий день —

— И запомните, лейтенант, — майор повернулся ко мне, обдавая запахом дешевого табака и застарелого пота. — Хватит бегать по лесам! Приказ ясен: гнать врага с нашей земли. Как только выходим на любую группу немцев — бьем с ходу! В лоб! Покажем им ярость Красной Армии, пусть умываются кровью! Где увидел врага — там его и бей!

Внутри меня всё оборвалось, а затем заледенело.

Вот он. Тот самый типаж, которого я подсознательно боялся встретить больше, чем немецких танков. Там понятно, что врага нужно бить. А как поступать, если хочется ударить командира в советской форме?

Идеологический фанатик с большими звездами. Мясник. Или не фанатик? Тот, кто хочет показать свою лояльность, кто испугался чисток в армии, а, что скорее всего, так привык громче всех кричать лозунги, что забыл о реалиях.

Человек, для которого солдаты — лишь карандашные крестики на карте, ресурс для красивого донесения наверх. С двумя гранатами, пустыми подсумками и измотанными до полусмерти людьми он собрался атаковать немцев «в лоб», бросая единственное скорострельное оружие, пусть и выпущенное на немецких заводах, в грязь.

Хотя МП-40, если рассматривать среди прочих автоматов, был медлительным. Да и вовсе, насколько я знал, автомат сперва предназначался полицейским частям и поступал на вооружение вермахта, как вынужденная необходимость. Но бьет машинка на сто шагов, и этого хватает.

Я смотрел на мясистое, подергивающееся от крика лицо майора и с кристальной, пугающей ясностью понимал: если мы пойдем за ним, к утру этот ублюдок положит весь мой отряд. Всех до единого. И мне нужно было что-то с этим делать. Прямо сейчас.

Молнии сверкали в глазах. Я не отводил тяжелого взгляда от штабиста — почему-то я в нем определил именно не полевого командира, а работника штаба, адепта уставщины и глашатая лозунгов пропаганды, которая еще не успела перестроиться под реалии войны. Но прекрасно понимал: если сейчас в открытую пошлю вышестоящего командира, то чем я буду отличаться от дезертира и паникера? Такая вот захлопывалась ловушка.

— Товарищ майор, — процедил я, изо всех сил стараясь сдержать рвущуюся наружу ярость. — Разрешите тогда быть при вас начальником штаба и самостоятельно выбрать цель. Я готов бить врага и, безусловно, подчиняться вашим приказам. Были ли вами встречены иные группы? Может получилось объединить разрозненные отряды и сейчас мы направимся на соединение? Вы же тут для этого?

В моем тоне звенело отчетливое «или». Надеюсь, этот напыщенный индюк понимал, насколько подозрительно он выглядит: один в лесу, целехонький, даже не попытавшийся собрать вокруг себя отходящих красноармейцев для той самой яростной атаки, о которой сейчас так громко распинается. А два его бойца, скорее, подельники, чем соратники. В лесу хватало бежавших советских бойцов. Не ощущал бы я нехватку времени и важность успеть в Гомель до того, как он будет сдан, то собрал бы как бы и не полк. Вряд ли, но теоретически, да.

Впрочем, документы майор не выкинул, они явно лежали у него в кармане, «шпалы» с петлиц не сорвал. Явных признаков того, что он готовился сдаться или отсидеться в медвежьей норе, не было.

Майор перевел тяжелый взгляд на людей за моей спиной. Я не мог назвать этих изможденных бойцов и старшину «своими» людьми, как бы мне того ни хотелось, но кожей чувствовал их глухое, настороженное недоверие к майору.

А вот откровенного негатива в свою сторону я не ощущал. Даже со стороны тех, кого я подчинил себе первыми, без колебаний расстреляв перед строем одного из них за неподчинение. Бойцы знали, на привалах я не гнушался, разъяснял обстановку, как заправский исполнительный политрук: я жесткий, но я тащу их к своим и отвечаю за выход из окружения. А этот сытый майор, лощённый, словно бы не в лесу, а на плацу перед командованием — темная лошадка.

— Прошу простить, товарищ майор, но обстоятельства вынуждают. В лесах полно немецких диверсантов и лазутчиков, — я сделал шаг вперед, не убирая ладони с кобуры. — Вы в глубоком тылу, без связи, с малой группой… Позвольте ваши документы.

Произнесено это было решительно, тоном, не терпящим возражений. Майор дернулся, в его глазах полыхнуло желание вспыхнуть праведным штабным гневом, наорать на наглого лейтенанта. Но мой холодный, тяжелый взгляд и молчаливые силуэты бойцов с винтовками за моей спиной быстро сбили с него спесь.

Я нашел ту грань, где, формально не нарушая субординацию, показал, кто здесь реальная сила. Не глупый? Поработаем в связке и я стану подчиняться, когда майор станет принимать мои решения. Вот такой вот витиеватый узор получался, но компромиссный, где никто не обижен, ничто не нарушено.

Штабист — ну не верил я, что передо мной боевой командир — нехотя залез в карман кителя и протянул мне серую книжечку.

«Удостоверение личности» было в полном порядке. Точнее — в том самом идеальном фронтовом беспорядке. Обложка в темных разводах, текст местами расплылся от влаги, словно на документ пролили водку или дождевую воду, а скрепки — ржавые, разъеденные сыростью. Стопроцентный оригинал. Немецкие фальшивки со своими нержавеющими скобами здесь и близко не стояли. Подлог исключен. Это действительно был наш майор.

— Все в порядке, товарищ майор, — уже мягче сказал я, возвращая книжку и протягивая свои документы для взаимного контроля.

Что характерно — всё должно было быть наоборот! По уставу это он должен был трясти из меня душу и проверять до седьмого колена. Но майор явно чувствовал, что рыльце у него в пушку. Видимо, понимал, как подозрительно выглядит его нахождение здесь.

Зачем вообще выходил к нам? Сидел бы дальше в кустах да пробирался огородами к Гомелю. Наверное, вид организованного отряда заставил его вспомнить о командирских амбициях. Или так, с нами, безопаснее?

— Выходим к дороге. Цель выберете сами, — наконец буркнул майор, окончательно растеряв первоначальный апломб и пряча документы. — И да… Наша главная задача — выйти к своим организованным отрядом. Без глупостей, лейтенант.

— Разрешите, пока не добудем, несомненно лучшее советское оружие, использовать для уничтожения врага оружие его же, — сказал я. — Это же как у одного из любимых древнерусских князей товарища Сталина… Кто к нам с мечом придет, от того же меча и погибнет.

Фильм же «Александр Невский», где дают отпор Тевтонскому ордену вышел? Должен был до войны точно. Ну а упоминание имени Сталина, как какое-то магическое заклинание действует.

Майор сперва опешил, подумал, но после, чтобы сохранить лицо, вальяжно махнул рукой, соглашаясь.

— Только пока не добудем свое, — сказал он.

То ли он действительно был неглуп и понимал, что сейчас нужно уступить, то ли в нем говорил животный страх перед необходимостью брать всю полноту ответственности на себя, перед мнением товарища Сталина. А может, страх перед трибуналом просто перевешивал страх немецкой пули? Как бы то ни было, мы двинулись дальше.

Через полчаса мы вплотную приблизились к тракту. Сквозь листву уже пробивались крики, сухие хлопки выстрелов и натужный, тяжелый рев моторов. Нужно осмотреться. На своих двоих сложно. И мало ли, может немцы не успели еще пройти так далеко, где-то застряли, притормозили. И наши уже здесь, держат заслон.

— Воздух! — истошно заорал кто-то, едва из-за крон деревьев вынырнул нарастающий, вибрирующий гул.

Я рыбкой рухнул в ближайшие заросли папоротника. Бойцы мгновенно брызнули в стороны, врастая в землю, накрывая головы руками. Очередная задержка. Нет, все же на ногах не добраться за полтора дня до своих. Значит нужно решаться на опасные действия, или двигаться куда как быстрее. И майору в пору… Будем бить немца, значит, и уже сейчас.