Деревня Хальч. Лес.

17 августа 1941 года.

История с героическим боем советского танка заканчивалась. Я увидел, как из люка вылез танкист, он стал судорожно стрелять из своего пистолета по облепившим машину немцам, двоих вражин свалил. И… у него закончились патроны.

— Бах! Бах! — стрелял я почти не целясь. Далековато, но кого-то подранил. Не мог не помочь.

Но было понятно, что не спасти. Танкист достал нож и сам себя… чтобы не достаться врагу… кровь хлынула из его горла, обрызгав врагов, которые уже тянули руки, чтобы стащить советского танкиста [описан реальный эпизод с танкистом].

Не зажимая горло руками, герой достал гранату. Лимонка ударилась о башню, отрекошетила и взорвалась в толпе немцев.

— Бабах! — взорвался последний аргумент воина, который сражался до конца.

Так, что если бы все были такими же стойкими и мужественными, то никогда фашисты не прошли бы к Москве. А их блицкриг закончился на Днепровском рубеже.

Времени на рефлексию не было и я уже бежал за бойцом со светком в руках, захватив только еще две винтовки, убитого конопатого бойца и брошенную, о которую ранее спотыкнулся. Слезы предательски наворачивались и застилали глаза. Не мои слезы, ЕГО, того, в чьем теле я сейчас находился. Или мои? Но я не признаюсь себе в слабости?

Что делать? Выбор был невелик. Раз уж случился этот безумный подвиг, раз шестеро красноармейцев молча заплатили своими жизнями за то, чтобы этот парень сберег свой сверток — значит, я обязан помочь ему выжить. Иначе все было зря.

Пограничник, как я успел рассмотреть, старшина, скоро был уже рядом. Мы ломились через чащу молча, не тратя драгоценный кислород на вопросы. Темп взяли рваный, загнанный. Я даже не заботился о том, чтобы ступать тихо: мы просто шли напролом, хрустя валежником, продираясь через густой малинник, увешанный тяжелой, переспелой ягодой, и цепляясь за ветки.

— Стой! — резко скомандовал я, падая за толстый ствол сосны.

Свою форму я не менял, петлицы на месте, и вряд ли этот парень знал, что до того момента, как прилетели «штуки» и в деревню вошли немцы, я находился под арестом.

— Сдерживай дыхание. Слишком громко сопишь, — прошипел я, глядя на него.

Старшина тяжело дышал, с натугой хватая ртом воздух. Я скользнул взглядом по его воротнику.

Четыре эмалевых треугольника в потускневших петлицах — старшина. Я не ошибся. Услышав приказ, он стиснул челюсти так, что желваки буграми выступили на грязном лице, и замер, стараясь дышать беззвучно.

Я прислушался. Лес жил своей отстраненной жизнью, но звуки бойни за спиной постепенно меняли тональность, отдаляясь, растворяясь за стеной деревьев. Однако здесь, в чащобе, хватало других шумов.

Слева и справа с отчаянным треском ломался кустарник — различить, кто именно там ломится сквозь бурелом, было невозможно. Но я нутром чуял, да и логика подсказывала: этот тяжелый, загнанный хруст оставляют не немцы. Это такие же, как мы, разрозненные, ошалевшие от внезапного разгрома красноармейцы, инстинктивно вгрызающиеся вглубь спасительной чащи.

В груди вдруг кольнуло гадким, липким стыдом. Разум холодным, расчетливым тоном оправдывался: останься я там, на опушке, в лучшем случае забрал бы с собой парочку фашистских гадов. И всё. Конец истории.

А уйдя в лес, я вырываю у судьбы шанс начать свою войну. На своих правилах. И, кто знает, может, из этой чащи я пущу фрицам столько крови, сколько не пустил бы, красиво и бессмысленно сдохнув у первого же забора. Хотя мне нужно в город. Гомель еще не сдали. Успеть бы еще там дать бой. Везде давать бой, приближая победу как могу.

— Что у тебя там? — тихо, почти одними губами спросил я молодого командира.

Для меня он был именно командиром. В сорок первом слово «офицер» еще не вернулось в обиход, оставаясь ругательством из прошлой, царской жизни, а этот парень с «пилой» на петлицах явно взял на себя больше, чем диктовало звание.

Старшина настороженно отступил на полшага. Уставился на меня исподлобья, затравленно, как волчонок, прижимая грязный сверток к груди так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Отвечать он явно не собирался. Пальцы, сжимавшие пистолет, побелели. Секунды утекали сквозь пальцы вместе с адреналином, пока он, наконец, не выдавил из себя хриплым, сорванным шепотом:

— Это полковое знамя.

Воздух вдруг стал тяжелым.

— Теперь понимаю, почему те ребята легли, но тебя прикрыли, — медленно кивнул я, принимая его недоверие как должное. — Как звать-то хоть?

— Старшина Юзефович.

Фамилия то ли белорусская, то ли польская, а может, и вовсе еврейская. Но мне было плевать. В моей системе координат сейчас всё было выжжено до предельной, кристальной простоты: неважно, кто ты по крови — таджик, русский, еврей или белорус. Если на тебе пропотевшая гимнастерка Красной Армии, и ты готов зубами рвать нацистскую мразь — ты советский человек. И мой брат по оружию.

Наверное, я всё слишком идеализировал. Там, в прошлой, мирной жизни, когда смотрел кино, когда жадно впитывал выхолощенные истории про Великую Отечественную, когда на 9 Мая пускал скупую мужскую слезу — я видел лишь парадный фасад. Героику.

Но теперь я видел всё это воочию. И на собственной шкуре ощутил этот мерзкий, липкий страх, который пронизывал сейчас каждого из отступающих бойцов. Страх, который ломает волю и заставляет людей бежать от немцев без оглядки, моментально превращая солдат в дичь, в стадо на убое.

Кого тут винить? Растерявшихся командиров, не сумевших в критический момент собрать волю в кулак и организовать правильный, огрызающийся свинцом отход? Или у которых просто не хватило осознания ситуации, навыков?

А никого не хочется обвинять. Но вот за эти самые унизительные, липкие, как канцелярский клей, эмоции малодушия и животного ужаса нужно было просто мстить. С умом, с холодной оттяжкой, а где-то и на кураже.

— Обстановку мы с тобой толком не знаем, так что про это даже не спрашиваю, — прервал я затянувшееся молчание, тяжело опускаясь на мягкий, пружинящий мох. — Только твое мнение. Как думаешь, где хотя бы временно остановят немцев?

Я принялся стаскивать запыленные сапоги. Адреналин начал отпускать, и во время бега я уже отчетливо чувствовал, как грубая ткань сбилась в складки. Если не перепеленать ногу сейчас — натрет кровавые мозоли, и к вечеру я просто не смогу идти.

— Товарищ лейтенант, нам нужно быстро уходить, — напряженно бросил мой немногословный собеседник, нервно оглядываясь на чащу. — Обстановку не знаю. Но Гомель не должны сходу взять. Я был там недавно, собран полк народного ополчения, город частью эвакуирован, техники много, 21-я армия.

Я окончательно понял, что за ситуация вокруг. Нет уже линии обороны. Немцы прорвались через Рослав и должны были взять 21-ю армию в кольцо. Но войска отводят дальше, оставляя город на растерзание. Но больше некуда и незачем. В город!

— Для того чтобы быстро уходить, нужно быстро и правильно подготовиться, — резонно заметил я, разматывая портянку и аккуратно оборачивая стопу сухим краем. — С кровавыми мозолями ты много не находишь. А немцы сюда не сунутся. Лес для них сейчас — смертельная лотерея. По-хорошему, здесь каждый куст может выстрелить. Ты же сам видел, старшина, сколько бойцов драпануло в эти заросли до нас? Пойдут вдогонку — умоются кровью, и фрицы это прекрасно понимают.

Юзович понурил голову. Казалось, он принял на свой личный счет всё то массовое малодушие и панику, что творились полчаса назад в деревне. Его пальцы побелели, сжимая свернутое знамя.

— Не робей, — усмехнулся я, с силой натягивая сапог и пристукивая каблуком по толстому корню сосны, чтобы нога села плотно. — Мы еще повоюем. И обязательно победим. В этом ты даже не сомневайся. Не сейчас, позже, но враг будет разгромлен, и победа будет за нами.

— Риск нарваться на немецкий патруль или оказаться схваченными высокий. Конечно, живым я без боя не дамся, один патрон для себя всегда приберегу. Но если примем бой и будет понятно, что нас обложили наглухо, ты должен его сжечь. Врагу оно достаться не должно, — твердо и решительно приказал я, глядя старшине прямо в глаза. Тот молча кивнул.

Затем я с кряхтением встал на ноги. Привычным движением одернул гимнастерку, встряхнул с формы сухую серую пыль и прилипшую комьями грязь, после чего туже затянул командирский ремень. Поправил сбившийся воротник и хотя бы пятерней кое-как прилизал свои спутанные черные локоны. При случае было бы неплохо раздобыть ножницы и подстричься — хотя волосы пока на глаза не лезли и целиться из винтовки особо не мешали.

— Подъем, старшина! Двигаемся в сторону Гомеля. Строго на восток и только по лесу. К открытым дорогам не выходим — уверен, что они уже под плотным контролем немцев. Помогаешь мне собрать всех тех отбившихся бойцов, которые сейчас разводят панику и бродят по этому богатому лесу. Получится стать большим отрядом, увеличим шансы на прорыв. Пожрать бы… Глаз зацепился за «дары леса».

Лес вокруг нас действительно был на удивление богат. Прямо здесь, рядом с замшелым пнем, где я только что перематывал сбитые портянки, в поле зрения попадалось просто огромное количество крепких боровиков. Сейчас бы, в мирное время, не спеша заняться в таком лесу тихой охотой, собрать грибов да насушить на долгую зиму…

Не знаю почему, но в своем далеком будущем, где за деньги можно было купить абсолютно все, я всегда с щемящей тоской вспоминал именно бабушкины сушеные грибы. Она их заботливо измельчала, добавляла крупную соль, какие-то свои особые приправы, и потом этой ароматной присыпкой щедро сдабривала то жареное мясо, то утреннюю яичницу. Вкусно было неимоверно.

При воспоминании о еде в пустом животе предательски заурчало. Желудок свело болезненным спазмом — мы не ели уже черт знает сколько.

— Вперед! — скомандовал я, отгоняя неуместные гастрономические видения.

Лес я умел слушать. Это был мой развитый навык, слышать и вычленять звуки. А вот все те, кто сейчас хаотично метался в зеленой чаще, явно не имели ни малейшего понятия, как нужно вести себя в лесу, особенно когда по пятам идет враг. То с одной, то с другой стороны то и дело раздавался предательский хруст сухих веток, приглушенные маты и откровенно панические нотки, сквозившие практически в каждом слове, неосторожно разносившемся среди деревьев.

На особо громкие, беспечные звуки мы со старшиной через часа два и вышли, бесшумно скользя сквозь густой подлесок.

Впереди, на небольшой проплешине, группа из пяти бойцов устроила стихийный привал. Они тяжело, загнанно дышали. Кто-то сидел, обхватив голову руками, а кто-то и вовсе безвольно повалился на прелую землю, раскинув руки. Еще двое красноармейцев наворачивали бессмысленные круги вокруг этой пятерки — видимо, такое у них было выставлено боевое охранение.

К слову сказать, охранение было никакое. Так как и я, и старшина, ступая мягким, невидимым лисьим шагом, абсолютно бесшумно зашли со спины к сидящим на небольшом холмике красноармейцам и в упор наставили на них оружие. Старшина держал их на мушке верного пистолета, а я хищно вскинул винтовку.

— Встать! — рявкнул я, разрезая расслабленную тишину привала хлестким, командирским металлом в голосе.

От неожиданности они вздрогнули, как от пощечины. Только двое из пятерки хотя бы сделали неловкое, судорожное движение в сторону лежащих на земле винтовок, но, наткнувшись на наши черные стволы, мгновенно замерли.

Смотря друг на друга, нехотя, с тяжелым вздохом, они стали медленно подниматься с земли.

— Как старший по званию, подчиняю вас себе! — жестко, чеканя каждое слово, приказал я.

— Товарищ командир, а никак нельзя оставить нас в покое? Навоевались мы, — кривя губы, ответил один из них.

Как можно было понять по той наглости, с которой вообще прозвучал этот вопрос, он был здесь неформальным лидером. Хотя и тон был не такой, словно бы с вызовом. Этот боец проявлял разочарование, нежелание, но не отказался, словно бы просил, при том, что знал заранее о последующем отказе.

— Бойцы… вы присягу давали. И больше терпеть неповиновения не буду, — сказал я.

Хотя настоящими бойцами они станут только тогда, когда перестанут находиться на грани дезертирства и животного паникерства. Пока же это было просто вооруженное стадо.

— Встать! — рявкнул я, делая шаг назад и с сухим металлическим лязгом передергивая затвор винтовки. Желтый патрон скользнул в патронник.

— А ну, шакал, опусти винтарь! — вдруг послышался хриплый голос справа.

Я бросил туда быстрый, оценивающий взгляд. Старшина Юзефович уже плавно поворачивался, направляя свой табельный ТТ в сторону появившегося из кустов второго бойца из так называемого охранения. Тот держал меня на мушке.

— Ты, сука, решил в дезертиры податься? — ледяным тоном спросил я у этого ублюдка, который прямо сейчас направлял на меня свою винтовку.

— А тут власти твоей нет, командир. Я и так за вас воевать пошел не по воле, а нынче всё, отвоевался. Все мы отвоевались, — процедил он сквозь зубы. Палец его лежал на спусковом крючке. — Погнали на пули… теперь вот такие, как ты, первыми побежали. Нахрен ты и твоя власть.

В воздухе запахло кровью. Ситуация была патовой: начнем палить — перебьем друг друга. Я принял единственно верное решение — ломать комедию.

— Ну всё, всё, мужики, забыли, — я примирительно поднял левую руку, начиная медленно разворачиваться к ним боком. — Мы уходим. Лишней крови же никому не надо? Ведь так?

При этом я дружелюбно улыбался во все свои тридцать два зуба, еще и кивал понимающе — дескать, осознаю, навоевались парни, сдали нервы. Теперь вот нужно на покой.

Но лишь только боец, направлявший на меня винтовку, поверил мне и немного опустил ее вниз, расслабляясь, я неуловимо быстрым движением вскинул свою трехлинейку и, даже не прикладывая приклад к плечу, выжал спусковой крючок прямо от бедра.

— Бах!

Раскатистый выстрел жестоко разорвал установившуюся в лесу тишину, ударив по барабанным перепонкам.

— Всем сидеть! — дико закричал я, краем глаза замечая, как тяжело, словно подрубленное дерево, заваливается в траву тело убитого дезертира.

Даже тот мужик, который первым задал мне борзый вопрос, сейчас сидел молча. Он с первобытным ужасом заглядывал мне в глаза, словно бы уже читал про себя отходную молитву, понимая, что сейчас и его поставят прямо здесь к стенке, точнее — к ближайшей сосне.

— Кто еще считает так же, как этот казненный по законам военного времени? — Я лишь едва заметно кивнул головой в сторону лежащего в папоротнике врага, по какому-то нелепому недоразумению одетого в гимнастерку красноармейца. Его грудина была страшно разворочена пулей калибра 7,62. — Паникерства и откровенного предательства я не потерплю. Вы присягу давали трудовому народу! Клялись по новому Уставу, что служите Советскому Союзу до последней капли крови!

Я обвел их тяжелым взглядом. Как таким давать оружие? А если кто-то улучит момент, чтобы выстрелить в меня в спину? Впрочем, даже по побледневшим, искаженным страхом лицам можно было безошибочно определить: этот безжалостный расстрел на месте произвел глубочайшее впечатление на их неокрепшие умы. Спесь слетела мгновенно. Вернулось подчинение и понимание, что система не рассыпалась, что я — система.

В этот момент из кустов с треском вывалился еще один из охранения…

— Доложись, красноармеец! — потребовал я.

Он посмотрел на других своих товарищей и что-то пробормотал, что за время дежурства происшествий не было.

— И это… мы же до своих. Вот яго, так и не ведаем, что он тута, мы не з им, — нелепо оправдывался боец.

— Всё, бойцы. Разговор окончен. Встаем, берем оружие. Идем друг за другом, интервал — десять шагов. Впереди иду я.

А вот то, что впереди этой шаткой колонны должен был идти именно я, создавало проблему. Надежды на то, что эти перепуганные насмерть окруженцы будут грамотно «слушать» лес и вовремя заметят засаду, не было почти никакой. Зато была гнетущая неуверенность — стоит ли подставлять свою спину под возможное предательство?

— Товарищ лейтенант, не беспокойтесь. Я буду замыкающим. Чуть что не так — стреляю на месте без предупреждения, — мрачно произнес Юзефович, словно прочитав мои сомнения. Свой пистолет он так и не убрал в кобуру.

Быстро, в двух словах объяснив им элементарную систему тактических знаков руками — чтобы голосом не отдавать приказы и постараться соблюдать абсолютную тишину на марше, — мы выдвинулись.

Сомневаться больше не приходилось. Выстрел мог привлечь патрули, нужно было немедленно уходить из квадрата. Хотя то и дело, но стреляли и в лесу. И уже вскоре я бесшумно скользил вперед, прокладывая маршрут в глухой чащобе и ориентируясь скорее по инстинктам, крупным муравейникам у комлей да густому мху на деревьях. Компаса не было ни у кого из нас.

Примерно через двадцать минут напряженного хода я резко вскинул сжатый кулак вверх. Колонна мгновенно замерла на месте. Лесные тропы, с постоянными препятствиями из поваленных деревьев, воды, оврагов, кустов… он оказывался испытанием для нервов, вернее люди, которые его заполонили.

Августовский лес дышал сыростью и отдаленным, въевшимся в кору запахом гари. Уже через двадцать минут тяжелого марша я резко вскинул сжатый кулак вверх — сигнал «Внимание, стоп!».

Вот только стадо останется стадом, пока из него не выкуют подразделение. Мои бойцы остановились далеко не сразу. Еще секунд пять за спиной продолжался предательский шум: кто-то тяжело, с хрипом дышал, кто-то споткнулся о корень, лязгнул металл, звякнул алюминиевый котелок по брезентовому сидору.

А вот те, кто был где-то там, впереди за густым подлеском, те, кого я запеленговал своим обостренным слухом, замерли мгновенно. Растворились, как призраки.

Я со злостью, через плечо, зыркнул на свой так называемый отряд. До зубовного скрежета хотелось найти того кабинетного командира, который гнал этих необстрелянных парней на фронт, не научив элементарной лесной дисциплине. Но злость сейчас — плохой советчик. Я мгновенно задавил эмоции, переключив всё внимание на желтеющую стену кустарника впереди. Палец привычно лег на спусковой крючок.

— Товарищи! — вдруг разорвал звенящую тишину леса звонкий, напряженный крик.

Вполне разумный ход — крикнуть на чистом русском. Но это для наивных простачков. В августе сорок многие должны знать, что в Абвере или диверсантских полках вроде «Бранденбурга» полно переодетых в нашу форму ублюдков, которые владеют русским как родным, да еще и с рязанским акцентом. Названия полков и подразделений знать не будут, что что есть такие бойцы — обязательно.

— Свои! — так же громко крикнул я, но не остался стоять столбом.

Едва крикнув, я тут же бесшумной тенью скользнул вправо, за ствол поваленной березы, меняя позицию. Мои оболтусы даже не шелохнулись. Они таращились не в сторону потенциального врага, а на меня. Я перевел взгляд на двоих бойцов из моей группы, жавшихся друг к другу.

Лица серые, землистые от недосыпа, гимнастерки в белых разводах соли. В их бегающих глазах читалась откровенная паника. Они так судорожно сжимали шейки прикладов, что костяшки побелели, и стреляли глазами по кустам — прикидывали, куда бы рвануть, если начнется стрельба. Да подальше.

Повезло мне, что они слишком робкие для настоящего бунта. Будь в них хоть капля дурной решимости, я бы уже получил пулю в спину от своих же — просто из животного страха перед боем. Но война — штука циничная. Люди, движимые страхом, которые своими глазами видели, что за паникерство и неподчинение я могу пустить в расход на месте, будут воевать. Страх — низменное чувство, оно есть у каждого, но здесь, в тылу врага, этот страх нужно уметь перемалывать в злость и подчинение.

— Я — младший лейтенант Владимир Серёгин! Вывожу группу из окружения! — снова прокричал из-за кустов голос.

— Я — лейтенант Шилович! — зычным, уверенным командирским голосом, не терпящим возражений, отрезал я из своего укрытия. — Младший лейтенант, выйди с поднятыми руками вперед! К большой сосне, в трех метрах от тебя!

Из зарослей донеслось едва уловимое шушуканье и треск сухой ветки. Младлей отдавал приказы своим на случай непредвиденной ситуации? Неужели грамотный попался? В такой ситуации, в котле, верить нельзя никому. Логично, что он расставляет своих людей, чтобы они взяли меня на прицел и прикрыли его, если это окажется немецкая засада.

Я вжался щекой в приклад, взяв на мушку просвет у огромной, приметной сосны, ствол которой в два обхвата порос густым сизым мхом.

Спустя томительные десять секунд из-за дерева показалась фигура.

Он вышел осторожно, держа руки на уровне груди, ладонями вперед. Молоденький, светло-русый парень с правильным, даже миловидным лицом, на котором сейчас застыла каменная решимость. До войны от девчонок у такого наверняка отбоя не было.

Выглядел он типично для сентября сорок первого: выцветшая хлопчатобумажная гимнастерка, брезентовый ремень вместо кожаного, на петлицах пусто — треугольники спороты, чтобы не привлекать внимание снайперов. Но на правом боку висела расстегнутая кирзовая кобура от нагана. И я четко видел, как мелко подрагивают пальцы его правой руки, готовые в долю секунды нырнуть к рукояти револьвера.

Молодец. Настроил себя на боевой лад, не сдастся без крови. Вот только, дернись он сейчас, против моего ствола он бы точно не успел.

Глядя на этого напряженного, совсем еще юного командира, я поймал себя на горькой мысли: если бы не эта проклятая война, такие парни наплодили бы стране здоровое, крепкое потомство. С таким генофондом никакие демографические ямы были бы не страшны. А сейчас его жизнь стоит копейку, и оборваться может от шального осколка в любую секунду.

Не опуская винтовку, но перехватив её так, чтобы ствол смотрел в землю — однако с расчетом вскинуть за долю секунды, — я шагнул из своего укрытия. Кусты волчьей ягоды, окаймлявшие ствол старой сосны, глухо зашуршали по голенищам сапог.

— Младший лейтенант, доложитесь, — сухо скомандовал я, разглядев на его выцветших петлицах по одному эмалевому «кубарю».

Подспудно я выдохнул с облегчением: хорошо, что по званию я старше. На войне субординация и железная дисциплина — это хребет, на котором держится всё. Без них нет шансов выжить, не то что победить. Безусловно, я бы подчинился и майору, и капитану, будь они здесь, но только при условии, что это настоящие офицеры, а не штабные истерики, бросающие людей на убой. В котле сорок первого нормальный командир — на вес золота.

Младший лейтенант вытянулся, насколько позволяла обстановка, рука скользнула от кобуры по швам:

— Выхожу с остатками своего взвода и примкнувшими бойцами из других частей. Личного состава — семнадцать красноармейцев и два сержанта. На вооружении: семь трехлинеек, один трофейный немецкий автомат, один ручной пулемет Дегтярёва. И две гранаты РГД-33. Боекомплект критически ограничен.

Коротко, по уставу и в самую суть. Из кустарника за его спиной начали настороженно, словно тени, выступать его люди. Обросшие, с серыми от усталости лицами, в грязных гимнастерках со следами высохшего пота на спинах. Пулеметчик бережно, как ребенка, прижимал к груди тяжелый ДП-27 с плоским диском.

Боеприпасов мало, но группа уже не такая и беззубая. Теперь можно быть более уверенными, а то и воевать.