Жлобинский район. Деревня Хальч.

17 августа 1941 года

Вой сирены, или что это было такое, больно резанул по ушам. Как там у фашистов эти пикировщики назывались? Юнкерсы? «Лаптёжники»?

— Ба-бах! Ба-бах!

Земля содрогнулась. Удары были такой силы, что с потолка избы густо посыпалась сухая земля и соломенная труха.

— Быстро из дома! На улицу, в щели! — заорал я, инстинктивно падая на пол.

Но молодые конвойные, побледнев до синевы, лишь судорожно передернули затворы мосинок и направили стволы на меня, всем своим видом показывая: дернешься — пристрелим на месте. Приказ есть приказ.

— Бааах!

Очередной разрыв грохнул совсем рядом, на мгновение оглушив. Сквозь звон в ушах я расслышал длинные, захлебывающиеся очереди зенитных пулеметов. Пытаются отогнать стервятников. Но тут же в эту какофонию вплелись частые, хлесткие хлопки полевой артиллерии.

Трехдюймовки били прямой наводкой где-то совсем близко, на окраине большого, вытянутого вдоль дороги села. И били они явно не по небу. Значит, немцы уже вошли. Как же слаженно работают немцы. Уровень согласованности действий, как в двадцать первом веке. Ну почти.

Тут разрывы бомб, там наступает пехота. Нет… враг пришел на наши земли серьезный, с идеальной согласованностью в действиях. Авиация ювелирно расчищает путь наземным частям.

— Ба-бах! — прилетела шестая.

— Сержант! Фашисты уже в деревне! Отпусти, нам крышка тут всем под обломками! — прорычал я, поднимая голову от пола.

— Не велено… — крикнул сержант, но голос его дрогнул, а глаза безумно заметались по избе.

И тут ударило по-настоящему. Бомба легла буквально в соседнем дворе. Дом подпрыгнул, как деревянная игрушка. Окна, заколоченные досками, вынесло внутрь вместе с рамами и тучей стеклянной шрапнели. Острые как бритва осколки посекли конвоиров и тех двух арестантов, которые сдуру жались к стенам у окон, надеясь, видимо, при первой возможности сигануть наружу. Я же, помня современную фронтовую науку, лежал в самом центре комнаты, плотно закрыв голову руками и приоткрыв рот, чтобы не лопнули перепонки.

Доски пола заходили ходуном, меня подбросило и швырнуло на стену. Я упал на одно колено, но тут же вскочил, на ходу стряхивая с себя мусор и пыль. В два прыжка оказался рядом со стонущим пареньком-конвойным, рывком поднял его за шиворот и потащил к выбитой двери.

— Сержант! Собирай своих и догоняй, пока нас тут не похоронило! — рявкнул я на контуженного командира конвоя, который осел на полу и тупо смотрел на свою окровавленную руку.

Краем глаза я успел заметить, как одна из «крыс» — тот самый здоровяк-уголовник, которому я давеча свернул челюсть — с неожиданной для его габаритов прытью вынырнул из-под обломков, рыбкой сиганул в пустой оконный проем, лихо сгруппировался в падении и, припадая на одну ногу, рванул огородами к спасительному лесу. Хрен с ним. Сейчас точно не до него.

— Что сидишь? — выкрикнул я, вытягивая за руку того парнишку с веснушками, которых сейчас почти не видно из-за кровавых подтеков.

Я резко, с ноги, вышиб входную дверь в комнату. Оказались в другой, где уже не было лейтенанта госбезопасности, как и его писаря. А вот крепкий чай был… залит на пол. Я потащил парня мимо стола особиста. Стулья перевернуты, бумаги разлетелись по полу.

Надежда была на машину, что тут стояла, причем полную оружия, на которой я приехал. Но, как только я выбежал во двор, к пыли от разрыва бомб добавилась и та, которую поднял стремительно удаляющийся автомобиль.

Мы вывалились на крыльцо. Сержант, который был конвойным, мой побитый сокамерник и… Все. Воздух был серым от пыли и тротиловой гари. Дышать было нечем. Взгляд выхватил еще и уезжающую по дороге полуторку. Машина ревела мотором на первой передаче, доверху забитая какими-то железными ящиками, туго перевязанными папками и толстыми книгами. Архив корпуса?

В кузове, цепляясь за борта, сидело человек семь бойцов в васильковых фуражках. И среди них, с пистолетом в руке, я разглядел бледное лицо того самого лейтенанта. Они уходили. А мы оставались.

— Ба-бах!

Очередная авиабомба с воющего в пике «юнкерса» легла ровно в тот дом, из которого мы только что выскочили. В спину с размаху ударила тугая, горячая ударная волна, швырнув меня на пару метров вперед, лицом в грязное крошево двора. И это падение спасло мне жизнь. Буквально на уровне того места, где за долю секунды до этого находилась моя голова, с гудящим свистом пронеслось тяжеленное обугленное бревно. Оно с влажным хрустом вонзилось в землю всего в полуметре от моего лица, обдав меня комьями глины.

Я сплюнул скрипящую на зубах землю и обернулся.

— Красноармеец! Живой⁈ — заорал я сквозь звон в ушах.

Из-под слоя серой пыли донеслось глухое, сдавленное:

— Угу…

— Сержант? — выкрикнул я. — Сержант?

Оперся на руки, встал, подошел к лежащему сержанту. Даже пульс проверять не было смысла. Неестественная поза, скрюченная, как словно бы пополам переломленный.

Беру его винтовку, отброшенную в сторону, снимаю сухарную сумку, где сержант хранил патроны, как и многие другие бойцы.

— Красноармеец, мигом за мной! Уходим в лес! Увидишь брошенное оружие — хватай! — скомандовал я, поднимаясь на ноги.

По совести, надо было бы занять оборону. Но оборонять было нечего и не с кем. Вокруг метались обезумевшие люди, никто не понимал, куда бежать и что делать.

Я не слышал ни единого командирского приказа, не видел ни одной организованной группы, к которой можно было бы примкнуть, чтобы дать врагу хоть какой-то осмысленный отпор. Абсолютный, первобытный хаос. И над всем этим адом, с мерзким, рвущим душу воем, раз за разом заходили в пике фронтовые бомбардировщики, щедро сбрасывая свои смертоносные «цивилизованные» подарки.

Скоты. Твари. Ведь в деревне, помимо отступающих частей, оставалось полно гражданского населения. Даже я успел бабульку со скрынкой молока увидеть. Никакой эвакуации здесь организовать не успели, или даже не думали об этом. Под обломками пылающих хат прямо сейчас гибли женщины, старики и дети. Погибали те солдаты, которые могли бы еще показать зубы врагу. Но нет нужных слов.

Мне начать организовывать? Кого? А кто рядом и может тех, кто сейчас бежит в лес.

Мы рванули в сторону, пробираясь огородами — примерно тем же маршрутом, которым минуту назад ушел тот сучонок-предатель. Возле поваленного забора я наткнулся на тело убитого осколком младшего лейтенанта.

Не раздумывая ни секунды, я выдернул из его кобуры ТТ и сгреб запасной магазин. Сняв пистолет с предохранителя, я бежал, постоянно водя стволом из стороны в сторону. Ждать пулю сейчас приходилось не только в лоб от наступающих немцев, но и в спину — к сожалению, и в родном Отечестве хватало гнили, готовой выстрелить из-за угла.

Впереди темной стеной вставал лес. Сейчас он казался единственным спасительным оплотом. Я любил лес. Я в нем, почитай, вырос. Но отсиживаться в кустах и ждать у моря погоды я точно не собирался. Враг пришел на мою землю, и я буду его убивать.

Я пересек невидимую черту опушки, ныряя под спасительную сень вековых деревьев. Остановился, тяжело дыша, и на секунду обернулся, глядя на полыхающую деревню, над которой поднимались жирные столбы черного дыма. В груди защемило от тяжелой, бессильной ярости.

Похоронить бы их всех… По-человечески. Но сейчас нужно было выжить.

Или не все потеряно? Два танка выезжали на поле и устремлялись в сторону немцев. Один по дороге, другой по полю. Но два… всего лишь… [история с танками и танкистом описана со слов очевидцев].

Хлесткий, бьющий по перепонкам выстрел танковой пушки резанул ухо. Снаряд лег кучно — прямо в серо-зеленую массу фашистов, скапливающуюся у крайних изб. Я зло оскалился. Наша угловатая, клепаная «тэшка», внезапно оказавшаяся здесь самым грозным аргументом, перла вперед, выплевывая сизый дым. Противотанковой артиллерии у немцев пока не было, а значит, машина могла жить.

Но боковым зрением я уловил движение. Слева, метрах в ста от меня, из неглубокой ложбины вынырнула сутулая фигура. Немец рванул наперерез танку. В откинутой назад руке тяжело болталась длинная деревянная рукоять, увенчанная громоздким букетом взрывчатки. Связка.

Я рухнул на колено, машинально вскидывая винтовку. Приклад жестко вмялся в плечо. Вдох. Выдох. Задержать дыхание. Мушка пляшет, пытаясь поймать бегущего врага, но дистанция слишком велика для верного выстрела навскидку. И тут немец сделал мне подарок. За десяток метров до танка он резко затормозил, упираясь сапогами в землю, и весь подался назад, вкладывая корпус в тяжелый бросок.

Фигура замерла. Миг.

Плавно, тягуче выбираю спуск.

— Бах!

Приклад лягнул в плечо, запахло кислым порохом. Немца словно сбило невидимым бревном. Он нелепо взмахнул руками и рухнул лицом в затоптанную траву. Спустя секунду там, где он упал, с гулким, рвущим землю «Ба-бах!» сдетонировала выроненная связка, подняв грязный фонтан земли пополам с дымом.

«Тэшка», Т-26, проскочила сквозь этот дым, огрызаясь длинными пулеметными очередями. Я уже подался вперед, собираясь рвануть в кильватер за спасительной броней — за ней уже пристраивались несколько осмелевших бойцов. В груди даже шевельнулась шальная надежда на контратаку.

И тут все рухнуло.

Надсадный, воющий скрежет фрикционов перекрыл звуки стрельбы. Танк дернулся, гусеницы бешено замолотили грязь, но машина не сдвинулась ни на дюйм. Засела. Намертво, по самое брюхо. Фигурки красноармейцев, только что бежавшие за броней, брызнули в разные стороны, мгновенно осознав, что превратились в мишени. Танк еще отчаянно огрызался, прижимая немцев к земле, но это была агония.

А внизу, в деревне, продолжалось методичное, безжалостное избиение потерявших хоть какую организованность бойцов 63-го корпуса 21-й армии. Я смотрел на этот ад и с холодной ясностью понимал: будь здесь сейчас хоть с десяток крепких командиров, способных наганами и матом сбить ополоумевших людей в цепь — немцы бы умылись кровью.

Да, потом они бы откатились, вызвали минометы, навели по радио воющие «лаптежники» и смешали бы деревню с землей. Но это дало бы нам главное. Время. Время, чтобы увести тех, кто еще может держать оружие. Дороги на юг и восток наверняка уже перерезаны их мотоциклистами, но этот лес за спиной — наша последняя спасительная брешь.

— Чего встали, товарищ командир? — хриплый, срывающийся голос выдернул меня из мыслей.

Рядом, тяжело дыша, стоял красноармеец. Тот самый, что еще минуту назад прятался за стволами, готовый дать деру. В глазах — дикая смесь паники и надежды на то, что я знаю, что делать.

Я передернул затвор винтовки. Лязг металла прозвучал неожиданно громко.

— Товарищ лейтенант, почему вы стоите? Почему в лес не уходите? — голос его дрожал, глаза шальные, блуждающие.

— Отставить панику! — процедил я, глядя ему прямо в глаза. — Готовься к бою!

— Я?

— Зря заступился! Ты, твою мать, боец Красной Армии! Ссаться в детсве нужно было! П

Он смотрел на меня с надеждой, как ребенок ждет неминуемого смягчения родительской сердитости. Нет… Такого не будет. И он понял это. Хотя то и дело бросал взгляды с завистью в сторону.

Именно сюда, в зелень, и тянулся ручеек беглецов. Одни неслись сломя голову, многие побросав винтовки, другие отходили перебежками, огрызаясь огнем. Но по большей части, завидев меня, офицера, да который еще и сам не драпает, а готов воевать, паникеры, трусы и просто растерявшиеся бойцы старались убегать в лес вдали от меня.

Я ловил взгляды на себе, чувствовал их подсознанием, чуйкой. Кому-то было стыдно за свое малодушие, иным — нет. Первых организовать бы. Вторых наказать бы.

Тем временем, на помощь одному танку, застрявшему в поле, пришел второй. Правда издали, но танкисты старались отсекать немцев, стремящихся теперь уже взять советский танк и не взрывая его. Трофей. Может быть, но пока так отчаянно огрызающийся, что колом встанет идея взять технику целой.

И тут мой взгляд зацепился за одну группу отступающих. Человек шесть-семь отходили на удивление слаженно, образовав живой щит вокруг одного бойца. Тот — погранец, судя по форме — бежал к лесу, намертво прижимая к груди какой-то сверток. Настолько ценный, что ради него солдат бросил оружие, винтовку, но был с пистолетом. Полковое знамя? Очень похоже.

— Да что ж я такой непоседливый… — криво усмехнувшись, процедил я сквозь зубы. Ирония была защитной реакцией, сожалеть о принятом решении времени не оставалось.

Я рванул навстречу отступающим. Не бегущим, а отдающим свои жизни за нечто… Если за флаг, то уважение мое безмерно. Чуть отбежал вперед, к полю, от леса. Сапог едва не запнулся о валяющуюся в пыли винтовку.

— Бери винтовку и служи! — жестко припечатал я, обращаясь все еще бывшему неподалеку, но с надеждой смотрящего в лес, трусливому парню в форме красноармейца.

В груди шевельнулась тяжелая, глухая злоба и на него, и на того безымянного труса, что бросил оружие. Попался бы он мне сейчас — расстрелял бы на месте. Без колебаний. Да в лесу сейчас их столько… Патронов не хватит. А этот… вроде не безнадежен. Оружие взял и все еще не побежал в лес.

Я вскинул свою винтовку, «мосинка» уже привычно и тяжело легла в руки. С ходу упал на одно колено, вжимая приклад в плечо. Колено погрязло в мокрой жиже и чуть было не увлекло вперед. Равновесие удержал, но пришлось потратить еще несколько секунд, чтобы сместиться к кочке и занять устойчивое положение.

Потом закрыл глаза на секунду — сбить адреналиновую одышку, унять предательскую дрожь в руках. Выдох. Глаза открыты. Мушка поймала цель.

Прямо на группу со знаменосцем, пригибаясь, бежал немецкий офицер.

Выстрел. Грохот ударил по ушам, приклад жестко лягнул в плечо. Целил в грудь, но немец на бегу дернулся, и пуля ударила ниже. Фигура в мышино-серой форме споткнулась, взмахнула руками и рухнула в траву, хватаясь за пробитый живот. Ничего. Пусть помучается.

Я дернул тугой затвор, выбрасывая гильзу, и тут же все пошло прахом.

Длинная, трескучая очередь из немецкого пистолета-пулемета вспорола воздух. Стрелок прятался где-то в высокой траве, я его банально просмотрел. Эта очередь, словно косой, в одну секунду срезала всех, кто живым щитом прикрывал отход. Они полегли разом, дав последнему шанс добежать до деревьев.

Ловлю вспышку в траве. Выстрел!

Мимо! В последнее мгновение ствол винтовки дернулся чуть вправо, пуля ушла в молоко. Не дожидаясь ответного свинца от автоматчика, я рывком бросил тело в сторону, уходя в жесткий, болезненный перекат. Спиной ощутил, как земля содрогнулась. Еще и вымочился, в мокрой форме сложнее, еще и заболею.

Но действия оправданы. Там, где я только что лежал, фонтанчиками взметнулась грязь. Немецкий автоматчик срезал очередью траву, пули злобно, по-осиному просвистели над самой головой. К ним тут же присоединились сухие, хлесткие щелчки маузеровских карабинов. Меня брали в вилку, прижимали к земле, чтобы обойти с флангов.

— Стреляй, твою мать! Позицию держи! — сорвав голос, заорал я «напарнику».

Сзади гулко хлопнуло раз, другой. Неумело, судорожно. А затем короткий, захлебнувшийся вскрик парня оборвал стрельбу. Смерть или тяжелое ранение — проверять не было времени.

«Прости, парень, но это война!» — пронеслась в голове мысль.

Он отвлек немцев, дал мне возможность сместиться чуть в сторону и занять позицию у небольшого холма. Хотелось не думать об этом, но…

— Он же доверился мне, как щенок доброму хозяину, — сказал я одними губами, при этом оценивая свое положение и высматривая врагов.

Жалость и сомнения усилием воли гнал от себя. Сколько еще их будет… сколько из было в прошлой жизни. Это мешает работе, но это же и доказательство, что я все еще человек, а не машина для убийств. Мне это важно.

Враги почувствовали слабину. Сквозь какофонию ближнего боя — треск горящих изб внизу, далекие разрывы танковых снарядов и крики — я услышал чужую речь. Немцы уже поднимались из травы для финального рывка, чтобы доклинить нас до того, как мы уйдем под защиту деревьев. Мое смещение прошло незаметным?

Используя эту секундную паузу, я приподнялся на локтях чуть выглядывая из-за холма. Времени на выверенную мушку не было. Поймал в прицел винтовки примерный квадрат, откуда полосовал автоматчик, и плавно выжал спуск.

— Бах!

Мосинка привычно лягнула в плечо. Зрение зафиксировало, как серая фигура в траве дернулась и завалилась набок. Не проверяя результат, я рванул на себя рукоять затвора. Клац-клац — стреляная гильза со звоном вылетела в грязь, новый патрон скользнул в патронник. Почти не целясь, вскидываю ствол правее, туда, где мелькнула каска второго.

— Бах!

Дикий, отчаянный вопль боли полоснул по ушам, перекрывая грохот боя. Попал!

И тут же, выбрасывая из головы всё, кроме инстинкта выживания, я сорвался с места. Вскочил и рванул со всех ног к опушке. Бежал, петляя, как заяц, ломая траекторию рваными, непредсказуемыми зигзагами. Дыхание разрывало легкие, ноги в тяжелых сапогах вязли в дерне, а в спину уже летели запоздалые пули, с чмоканьем впиваясь в землю у самых пяток. До леса оставалось метров двадцать. Пятнадцать. Десять…

— К земле! Прикрываю! — со стороны деревьев раздался отчаянный крик.

Это пограничник, тот, со свертком. Так что есть мужественные люди и с чувством долга. Боец стоял у самой опушки, решительно, и даже не растерянно, оценивая обстановку. Одной рукой он прижимал к груди тяжелый, продолговатый сверток, обмотанный грязным брезентом, а в другой сжимал вороненый пистолет ТТ.

— Бах! Бах! Бах! — три хлестких, частых хлопка ударили по преследователям.

На такой дистанции пистолетный огонь не мог нанести немцам серьезного урона, но заставил их на долю секунды инстинктивно пригнуть головы.

Этих мгновений мне хватило.

— Бах! — произвел я выстрел, точно попал в пулемётчика, который уже выставил свой MG-34 на сошки и приноравливался поливать всю лесную опушку пулями.

И только этим выстрелом я точно спас не меньше двух десятков человек, показавших свои спины врагу, но имеющие шанс в будущем развернуться и принять бой.

Я резко поднялся и на полной скорости, ломая кусты, буквально влетел в спасительную, прохладную тень деревьев, упав на мох и хватая ртом воздух. Погранец тут же рванул следом, увлекаясь за мной вглубь чащи. Нас засыпало срезанными пулями листьями и ветками.

Вот только бежать дальше я не мог. Хрипя от удушья, я заставил себя развернуться обратно к опушке. Проверил своего бойца… Мертв. А немцы отвлеклись на другую группу, которая так же уходила в лес и очень успешно и грамотно отступала.

Бой еще не был окончен. Деревня огрызалась. Но ее участь была решена. А моя? Моя борьба только началась. В город, в Гомель Там можно и нужно дать бой германцу.