Жлобинский район. Деревня Хальч.

17 августа 1941 года

Старший лейтенант зыркнул на него с какой-то детской, нелепой обидой, уязвленный тем, что у него перехватили власть, но благоразумно промолчал.

Я плавно, чтобы не спровоцировать пальбу, поднял ладони. Затем так же медленно толкнул дверцу машины, поставил одну ногу на сухую землю и попытался чуть резче приподняться, чтобы выйти из кабины. В этот миг я рефлекторно зажмурился, ожидая удара: рука армейского лейтенанта предательски дернулась, и мне на долю секунды показалось, что он на нервах сейчас всадит в меня пулю почти в упор. Смерть дохнула в самое лицо. Но выстрела не произошло.

— Старший лейтенант, мешаете. Это по моей части, сказал особист небрежно, но жестко отодвинул ствол офицера. — А то еще с перепугу ненароком пристрелишь товарища… — сотрудник НКВД перевел на меня тяжелый, сканирующий прищур, словно просвечивая рентгеном до самого дна души. — Или гражданина. А может быть, и врага.

Я к этому моменту уже стоял у открытой дверцы с поднятыми руками, физически ощущая спиной прицелы солдат.

— Документы! — бросил он и вдруг… откровенно, широко зевнул.

Это было так обыденно. И глядя на него, мне и самому нестерпимо захотелось зевнуть. Такая напасть, эта хроническая, непроходящая усталость перекинулась здесь на многих бойцов. Интенсивная, изматывающая оборона и непрерывные бои просто не оставляли людям шанса на сон. А те новобранцы, чья психика еще не адаптировалась к мясорубке войны, банально не могли сомкнуть глаз под непрекращающийся, давящий на уши грохот артиллерии.

— Горохов, Лапкин! Взять на мушку. Конвоировать задержанного ко мне, — коротко рубил приказы политрук.

А старший лейтенант так и продолжал стоять молчаливым истуканом. Мне даже показалось, что он с явным облегчением выдохнул, осознав, что ответственность за этот сложный инцидент сняли с его плеч.

Политрук тем временем подошел к пассажирской двери. Внимательно, уже в третий раз, проверил, действительно ли мертв комкора — хотя черная, с запекшейся кровью дыра у виска красноречиво вопила о том, что шансов там не оставалось никаких. Убедившись, чекист холодно кивнул своим мыслям, уселся за руль, с хрустом воткнул передачу и дал по газам.

Он обдал меня сизым выхлопом, проезжая мимо. А я зашагал следом по пыльной обочине — уже без ремня, чувствуя себя странно беззащитным, под конвоем и глухой лязг затворов за спиной.

Предполагал ли я, что меня ждет именно такой жесткий прием? Безусловно. Глупо было бы надеяться на горячий чай и дружеские объятия. Иначе в этой мясорубке просто и быть не могло. Особенно сейчас, в сорок первом, в этой страшной, непонятной войне, где линия фронта напоминала лоскутное одеяло, сквозь прорехи которого в наши тылы щедро лились вражеские диверсанты.

Я сам только что был тому кровавым свидетелем. Половина из той группы, которую я навсегда уложил отдыхать в лесу, переговаривалась в бою на таком безупречно чистом, литературном русском языке, что мороз продирал по коже. Переодень этих тварей в форму командиров РККА — и они под личиной своих просочатся прямо в расположение штаба дивизии или даже корпуса. А уж там, добравшись до узлов связи и складов, натворят таких катастрофических бед, что не приведи Господь. В условиях всеобщего хаоса это означало бы смерть тысячам.

«Злая гэбня»… Клише из моего покинутого будущего. Я ждал встречи с ней с холодным любопытством и затаенной тревогой. Мой взрослый разум прекрасно понимал, в какой колоссальной растерянности, в каком аду находилась эта структура в самые первые месяцы войны.

Когда из всех щелей, пользуясь неразберихой и всеобщей паникой, лезли реальные предатели, обученные диверсанты, откровенные трусы и сеющие ужас паникеры. Сидя в уютном кресле в прошлой жизни, хотелось всех судить и раздавать ярлыки.

Мы сидели в душной, пропахшей махоркой и сырой землей избе.

— Как погиб командир корпуса Петровский? — тяжело уронил слова сидевший за хлипким столом политрук.

Он спрашивал это глухим, надтреснутым голосом абсолютно обреченного человека. Не просто смертельно уставшего от бессонных ночей, а именно того, кто внутри себя уже готов был сорваться, заорать во всю глотку, что всё пропало и фронт рушится. Но он нечеловеческим усилием воли давил в себе этот крик, цепляясь за остатки выдержки, чтобы самому не превратиться в того самого паникера, которых он по долгу службы обязан был выявлять и ставить к стенке.

Он был относительно молод. По крайней мере, по сравнению со мной — сорокашестилетним мужиком, который оставил где-то там, в недосягаемом будущем, целую жизнь. Но диссонанс ситуации заключался в том, что сейчас я сидел перед ним в теле совсем еще мальчишки. Лет двадцати двух лет, не больше. Да, точно, двадцать два — память реципиента услужливо и четко подкинула эту цифру.

Мальчишка… этот, я, с позволения сказать, пацан, прошел спецшколу НКВД, сейчас должную базироваться в Чонках, поселке у Гомеля. Да, это были краткосрочные курсы, такие школы срочно создавались в прифронтовой зоне для подготовки подполья и диверсантов. Но все равно, абы кто туда не попадал И еще он, я, прошел курсы снайперов… Мальчишка… Мама у него учительница немецкого, так что парень знал этот язык, как второй родной.

Да и бывают ли на войне мальчишки? Разве ставший на ящик, чтобы добраться до станка, десятилетний парень, выдающий норму изготовления снарядов… Это его мальчишкой назвать? И сколько таких, кто и сражался. Так что лет мне очень даже прилично.

— На колону напала диверсионная группа немцев. Возможно, из «Бранденбурга-800»… — начал было я по-военному описывать картину кровавого боя в лесу, и тут же осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

Меня мгновенно перебили.

— Что еще за «Бранденбург» такой? — голос политрука изменился до неузнаваемости.

Налет усталости сдуло, как пепел на ветру. Теперь на меня в упор смотрели холодные, колючие глаза гончей, внезапно почуявшей свежий кровавый след. Словно бы гончая взяла след. Да он на своем месте! Чует, в чем соль.

Вот только у меня внутри неприятно похолодело. Нужно было жестко фильтровать всё, что выдает мой язык, отягощенный знаниями послевоенной истории. Хотя я был почти уверен, что о существовании этой элитной диверсионной организации абвера, направленной на подрыв советского государства (а до этого успешно развалившей тылы Польши), в НКВД уже должны были хоть что-то слышать. Но, видимо, я бежал впереди паровоза. Пришлось спасать ситуацию и импровизировать на ходу.

— Перед тем, как я окончательно успокоил одного из них, — я заставил свой голос звучать ровно и хладнокровно, глядя прямо в глаза чекисту, — подранок в бреду бормотал, что он из какого-то особого то ли полка, то ли батальона диверсантов. Называл его «Бранденбург-800». Насколько я успел понять из его предсмертного трепа и того, что видел сам, это польские и русскоязычные диверсанты. Скорее всего, набраны из числа контрреволюционных элементов и белоэмигрантов. Часть из них в совершенстве владеет русским языком, без малейшего акцента. И не только русским, но и другими славянскими, что позволяет им легко мимикрировать под местных…

— Мимикр… По существу, мимикра… — было видно, что политрук немного, но растерялся.

Я говорил размеренно, а сидевший за приставным столиком армейский сержант — писарь — до боли закусив нижнюю губу, яростно строчил перьевой ручкой, силясь задокументировать каждое мое слово. Он явно не поспевал за ходом мысли и словами, что звучат, нервничал, и с острого пера на серую бумагу протокола шлепнулись уже две жирные, расползающиеся чернильные кляксы.

— Аккуратнее давай. Перепишешь потом всё начисто, — раздраженно бросил политрук писарю, не сводя с меня давящего взгляда. Затем он подался вперед, нависнув над столом, и заговорил тише, но гораздо жестче: — А ты продолжай, лейтенант. Подпишешь после чистый лист, чтобы он переписал.

Что? Удивительная уловка на простаков. Такие могут быть лейтенантами Красной Армии?

— Когда перепишет, я подпишу, — сказал я.

— Ты подпишешь все, что мне нужно! — вдруг выкрикнул тот.

Но я не показал, что испугался. Тоже психологический примем.

— Ну да… генерал не должен был барышню кисейную взять себе в порученцы… Держишься. Но ты учти одну простую вещь. Солдаты и командиры здесь генерала боготворили. Если я выведу тебя во двор и отдам им — они порвут тебя на куски голыми руками. Растерзают в клочья. Им прямо сейчас жизненно необходимо найти виноватого в его смерти. Да и мне в Ставку придется докладывать, что за катастрофа произошла и кто конкретно тому виной. Так что если есть, что скрывать — признавайся быстрее, не тяни резину. Фронт трещит по всем швам. Мало ли, может, уже через час сюда немецкие танки прорвутся. А ты душу не облегчил.

Сказав это, особист резко дернулся, подался вперед через стол, и его уставший взгляд мгновенно сменился на бодрый, цепкий, сканирующий. Он бросил эту фразу про прорыв немцев как наживку. Я почти физически ощутил, как захлопывается психологическая ловушка. Он ждал. Наверняка рассчитывал, что засланный немецкий шпион, услышав о скором подходе «своих», хоть на долю секунды расслабится, выдаст себя микромимикой, облегченным выдохом или предательским блеском в глазах.

Но я был абсолютно спокоен. Причем, осознал я это с секундным запозданием. Настоящий командир Красной Армии, услышав о прорыве фронта, должен был как минимум встрепенуться, гневно сжать кулаки, начать рваться в бой, требовать винтовку, чтобы грудью встретить врага на передовых рубежах. Мое же ледяное хладнокровие взрослого человека из будущего играло сейчас против меня.

Нужно было срочно исправлять положение, перехватывать инициативу.

— Разрешите, я все-таки доложу по порядку, что произошло на трассе, — я вытянулся, чеканя слова с легким, но заметным напряжением в голосе, имитируя сдерживаемую ярость. — Вы могли бы немедленно послать туда опергруппу. Они осмотрят место боя. Там, у второй машины, остался убитый полковник. Я не стал его забирать, физически не смог бы вывезти двоих. Посчитал, что собрать оружие и сохранить документы павших командиров важнее. Но тело комкора, как вы видели, я не бросил.

— Давай, докладывай, — он тяжело вздохнул и раздраженно махнул рукой, словно мое предложение и так было очевидным.

Особист взял со стола алюминиевую кружку и сделал большой глоток. Чай, судя по всему, давно остыл, но по тесной избе мгновенно поплыл такой густой, терпкий аромат чифиря, что стало ясно: это варево могло поднять и мертвого.

Я начал рассказывать. Естественно, фильтруя каждое слово. Я выдавал правду, но далеко не всю. И уж точно ни единым намеком не коснулся того, кем являюсь на самом деле и как мое сознание оказалось в этом молодом теле. Я просто сухо описывал боестолкновение, расположение тел, звуки выстрелов. Любой мало-мальски грамотный следователь мог по этим фактам додумать и восстановить картину засады вплоть до того момента, пока шальная пуля не оборвала жизнь моего реципиента.

— Вот так вот? Одним взмахом, семерых убивахом? — усомнился он.

— В Витебской школе НКВД и не тому обучат.

— Да уж… — согласился он. — А где сейчас школа-то та? В Витебске?

— После прорыва немцев на Рослав, передислоцирована в поселок Ченки у Гомеля.

— Слушай, лейтенант… А почему ты со мной сейчас так разговариваешь, будто бы знать меня не знаешь? — он прищурился, и в избе повисла звенящая тишина. Слышно было только, как скребет пером по бумаге испуганный писарь.

Внутренности стянуло ледяным узлом. Очередная ловушка памяти! Реципиент его знал. Я, наверное, все же на долю секунды не справился с лицом, выдав искреннее недоумение, но жизненный опыт взял свое. Мозг сработал молниеносно, цепляясь за спасительную логику арестанта.

— А как мне с вами разговаривать, товарищ лейтенант госбезопасности? — я позволил в голосе проскользнуть горькой, колючей обиде. — Мало ли, что вы сейчас в моих действиях усмотрите. Может, найдете состав преступления, диверсанта во мне признаете или в трусости обвините. Какие же мы с вами в таком случае друзья или старые знакомые? Вы при исполнении, я под подозрением.

Ответ выстрелил точно в цель. Особист на секунду замер, обдумывая мои слова, а затем его жесткие черты лица неуловимо смягчились.

— Да уж, друзья из нас сейчас действительно никакие, — глухо произнес он. — А ведь виделись-то всего один раз, когда я списки личной охраны комкору Петровскому доводил по своему ведомству… Какой комкор был! Глыба!

Лейтенант снова поднес к губам алюминиевую кружку и одним махом, словно там был не крепкий чай, а чистый спирт, влил в себя остатки чифиря. Он шумно, со свистом выдохнул через сжатые зубы, только что рукавом не занюхал. Помянул.

— Так, значит, в Старой Рудне еще германца нету? — особист вернулся к реальности, снова превратившись в холодного прагматика.

— Никак нет, не могу знать. Мы до деревни так и не доехали, — четко по-военному отрапортовал я. — Засада была раньше. Но плотные звуки артиллерийского боя и пулеметной трескотни были впереди. Километрах в семи, не больше.

— Понятно… Иди пока, посиди, — лейтенант устало потер переносицу. — Я опергруппу на место уже отправил. Как вернутся, сличим показания, тогда и поговорим детально.

Он небрежно, не глядя, махнул рукой конвоиру, застывшему у дверей. Тот тут же ткнул меня стволом в спину: «На выход!».

Уже через пять минут меня втолкнули в отдельную избу, переоборудованную под временную гауптвахту или камеру предварительного заключения. Окна здесь были наглухо заколочены досками, внутрь пробивались лишь тонкие полоски дневного света, выхватывая танцующую в воздухе пыль. Пахло кислым потом, прелой соломой и животным страхом.

В камере, кроме меня, находились еще трое. Один, совсем молодой боец в изодранной гимнастерке, забился в дальний угол. Он обхватил колени руками, мелко трясся и непрерывно, взахлеб рыдал. Его сломанная психика не выдерживала, и уже через пару минут этот скулеж начал откровенно бить мне по нервам, вызывая глухое раздражение.

Остальные двое держались иначе. Они сидели на лавке вальяжно, с высокомерной, откровенной ленцой. Я стоял у порога, молча оценивая обстановку. Опыт подсказывал не спешить с приветствиями, не желать «вечера в хату». В этой мутной воде первых месяцев войны было совершенно непонятно, с каким именно отребьем — уголовниками, дезертирами или мародерами — меня свела судьба.

Вдруг один из сидящих мужиков небрежно поднялся. Он подошел к рыдающему парню и, лениво размахнувшись, с садистским удовольствием пробил скрученному от страха бойцу тяжелым сапогом по ребрам. Раздался глухой вскрик. При этом он следил за моей реакцией.

— О, командирчик пожаловал, — протянул второй, не вставая с нар. Голос его был хриплым, с издевательской хрипотцой.

Я шагнул вперед, сжимая кулаки.

— Чего бойца бьете? — мой голос прозвучал сухо и угрожающе тихо.

Хотя вопрос хотелось задать особисту. Почему эти, явно же деструктивные элементы, не расстреляны. Немец совсем близко, тут не до судебных процессов.

Тот, что бил, медленно повернулся ко мне. В полумраке блеснули злые, колючие глаза.

— А ты с чего вдруг такие вопросы задаешь, начальник? — ухмыльнулся он, оценивающе скользя по моей форме без ремня. — И от чего сам здесь оказался? Паникер? Трус? Или как вас там еще назвали… грозные победители, которые всю границу просрали и бегут теперь до самой Москвы, поджав хвосты?

Оба борзых сокамерника уставились на меня тяжелым, изучающим взглядом волков, готовящихся попробовать на зуб новую жертву. В воздухе запахло кровью.

Я заставил себя застыть, словно изваяние. Опыт подсказывал: не спеши показывать клыки, не мечи бисер и уж тем более не начинай сейчас пафосно вещать про Родину и Сталина. Во-первых, это бесполезно. Не без оснований эти явные предатели ждут прихода немцев. Не только мрази, но еще идиоты. Но объяснять это я не хотел.

А во-вторых, я хладнокровно рассудил, что смогу выгадать для себя неплохие дивиденды, если позже, на допросе, выложу особисту всё, что эти двое упырей сейчас наболтают в камере. Надо отдать лейтенанту должное: он явно сидел на своем месте, раз вычислил и закрыл этих неприкрытых коллаборантов. Но то, что сразу не расстрелял, это он зря.

— Чего молчишь, командирчик? — с издевкой протянул второй мужик, делая размашистый, угрожающий шаг мне навстречу и недвусмысленно, до хруста костяшек, сжимая тяжелые кулаки.

— А что тут говорить? — я криво усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. Но удержаться в роли стороннего наблюдателя до конца не смог. Внутри всё клокотало от ярости на эту мразь, сдающую свою страну. — Разве что… Почему не кричишь, что враг будет разбит, в победа будет за нами? Мы вот ждем… хиленький чекист попался, марать руки не решается. А мне уже по…

Кипел мой разум возмущенный, как пелось в старом гимне.

— Курва, красноперый недобиток, — зло сплюнул под ноги ближайший ко мне здоровяк. — Вы че, реально до сих пор не догоняете, что всё, амба? Что вашей большевистской власти капут пришел? Немцы уже под Москвой, а вы всё талдычите…

Он не успел договорить. Я не стал ждать, пока он замахнется. Резкий, пружинистый шаг навстречу — и я вбил ему в челюсть короткий, тяжелый, совершенно не изящный, но зубодробительный хук справа. Мужик крякнул и мешком осел на грязный пол, пуская кровавые слюни.

Второй с рычанием бросился на меня сбоку. Я ушел с линии атаки, жестко остановил его прямолинейный порыв прямым ударом ноги в живот — так, что тот согнулся пополам, хватая ртом воздух, — и тут же, добавив корпусом, снизу вверх впечатал колено ему в лицо. Раздался неприятный хруст. Второй улетел в глубокий нокаут, рухнув рядом с подельником.

— Зарылись под шконку, сявки! — прорычал я на чистом лагерном жаргоне, тяжело дыша. — Кто рыпнется оттуда — резать буду. Поняли, гниды⁈ На ремни, суки.

Из-за тонкой дощатой двери не доносилось ни звука, но я был уверен: там топчутся как минимум двое конвойных. И они прекрасно слышали весь этот аудиоспектакль от первого до последнего слова. И не вмешивались. Наверняка их командир приказал греть уши. Вот только зря они так… Пока они там прислушивались, эти твари успели изрядно помять пацана.

Я подошел к скулящему в углу бойцу и осторожно приподнял его за плечи. Картина была скверная. Лицо превратилось в одну сплошную кровавую маску, нос явно сломан и свернут набок. И судя по тому, как он хватал ртом воздух, когда я до него дотронулся — ребра эти суки ему тоже помяли основательно.

— За что они тебя так? — тихо спросил я, боковым зрением непрерывно контролируя двух пришедших в себя коллаборантов. Те, постанывая и вытирая кровь, по-крабьи попятились в самый дальний угол камеры и затихли там, злобно перешептываясь.

— Они… они втроем уходили к лесу, — сглатывая кровь, зашептал парнишка. Ему было больно говорить, но его явно прорвало. — Наш командир приказал стрелять по дезертирам. Я выстрелил… одного из ихних убил насмерть. А потом… потом нас сразу накрыло немецкими минами. Артобстрел закончился, наши пошли в контратаку. Санитары бегут, а тут мы лежим… Командир наш погиб. Все наши погибли. А эти двое живые остались, и я контуженный. А вокруг нас — немецкие листовки валяются. Ну, те самые, пропуски в плен, с которыми сдаваться нужно. Вот нас всех скопом и загребли…

Парнишка оказался на редкость словоохотливым. Даже разбитый в кровь рот и выбитые зубы не мешали ему торопливо выплескивать свою беду, отчаянно ища во мне защиты.

— Обязательно разберутся, — твердо сказал я, глядя в его глаза.

— Да? Они про Сталина рассказывают, как любят вождя, это тут только такие…

— Я сказал, что разберутся!

Сказал — но сам, конечно, ни на грош не был в этом уверен. От чудовищных, фатальных ошибок не застрахован ни один следователь, даже когда он работает в комфортном кабинете, с сытым желудком, а за окном не рвутся снаряды.

Что уж говорить про нынешнюю ситуацию… Нервы у всех натянуты до звона. Армия истекает кровью и отступает. А политруки, от которых требуют железной рукой наводить порядок и гнать людей в атаки, сами находятся в дичайшем стрессе. Всё валится из рук, кругом неразбериха, паника, растерянность. В такой мясорубке ошибок было, есть и будет страшно много. И цена каждой — человеческая жизнь.

— Слушай… а тут вообще пожрать дают? — спросил я, почувствовал, как желудок скручивает болезненный спазм. Я вдруг осознал, что зверски, невыносимо голоден.

— Да откуда? — парень пожал плечами и тут же поморщился от боли в ребрах. — Может, скоро покормят. Со вчерашнего дня тут сидим.

Я присмотрелся к нему в полумраке. Ему вряд ли было больше девятнадцати. Совсем мальчишка. Русый, в смешных рыжих конопушках, совершенно ничем не приметный паренек. Выделялись только его руки — непропорционально большие, с тяжелыми, натруженными крестьянскими ладонями, привыкшими к плугу, а не к винтовке. И при этом у него были совершенно пронзительные, по-детски ясные, кристально чистые голубые глаза. В них светилась такая отчаянная наивность и вера в справедливость, что мне стало тошно.

Чистая доска. Tabula rasa. Я смотрел в эти по-детски ясные глаза и понимал: кто первым впишет в них свои смыслы, тот и будет определять дальнейшее поведение этого парня. Он был невероятно внушаем. И в этой кровавой мясорубке, возможно, это было даже к лучшему. Главное — успеть хорошенько внушить ему правильные вещи, чтобы не дать перебить повестку кому-то другому.

— Посматривай за этими, пока я отдыхаю, — я кивнул в сторону угла. — Если вдруг отвернусь или усну, а они дернутся — сразу кричи. Будем наказывать жестоко.

Я сказал это нарочито громко, чеканя каждое слово, чтобы две забившиеся в угол крысы отчетливо всё услышали. Трогать и марать об них кулаки у меня больше не было ни малейшего желания. Я искренне надеялся, что совсем скоро эти твари и так встанут к стенке.

Сам же я тяжело опустился на скрипучую скамейку, облокотился затылком о шершавую бревенчатую стену, прикрыл глаза и, к своему собственному удивлению, почти мгновенно провалился в тяжелую, мутную дрему. Организм брал свое.

— Шилович, на выход! — из вязкого полусна меня грубо вырвал грозный рык конвоира. Дверь камеры была распахнута.

Да, согласно документам, да и остаткам слепка памяти, мою нынешнюю «оболочку» зовут Шилович, Иван Антонович.

Я не стал вскакивать. Медленно, с достоинством приподнялся со скамьи, всем своим видом показывая, кто здесь хозяин положения. Но этот спектакль предназначался не конвою, а тем двоим предателям, что оставались в полумраке избы.

Я остановился в дверях, медленно повернул голову и вперил в них тяжелый взгляд.

— Если хоть что-то с парнем случится, пока меня нет — я вам лично глотки зубами вырву. Усекли, суки?

Они промолчали, вжавшись в бревна. Я шагнул за порог.

Меня вновь привели в ту же избу к лейтенанту госбезопасности. Он сидел в той же позе, только лицо казалось еще более серым и осунувшимся. На столе перед ним были разложены мои документы, удостоверение личности и те окровавленные бумаги, которые я успел выгрести из карманов убитых диверсантов. Особист тер виски, пытаясь найти хоть какие-то нестыковки.

— Мои люди не смогли пробиться к месту засады, — глухо произнес он, не поднимая на меня глаз. — Напоролись на передовой дозор. Чудом развернулись и ушли. Одного потеряли. В Старой Рудне уже немцы. Скоро будут и здесь. Очень скоро…

Он наконец поднял тяжелый взгляд.

— Я тебе это говорю, лейтенант, потому что нутром чую — не скотина ты. Свой. Вроде бы свой… Да только таких «своих» сейчас… Разбираться надо с каждым. Досконально. А времени на это нет. Генерал тебе доверял, а это для меня сейчас хоть какая причина. Но… как ты у него появился, так и засада… Многое прояснить нужно.

— Разрешите вопрос!

— Ну, валяй… Только нет, я не отпущу. Машина скоро уйдет, поедешь дальше, пусть разбираются. Нужно же знать, как погиб комкор. Тут без вариантов.

— Я не про то. А почему тех двоих не расстреляли?

— А у них батальон полег весь… весь, а эти трое живы. Диверсанты? Вот и я не знаю. И времени колоть нет. Но, не сомневайся, расколю всех, — сказал он.

Я слушал особиста и не верил своим ушам. Почему он говорит таким отрешенным, глухим тоном? За одно только это откровенное пораженчество и паникерство его самого можно было ставить к стенке. Но, видимо, ситуация была действительно катастрофической. Я прислушался. Да, тяжелые раскаты артиллерии звучали уже не отдаленным гулом, а били по ушам так же звонко, как тогда, у леса. Фронт стремительно катился на нас, сжирая эти тридцать километров как нечего делать.

— Тело комкора Петровского я передал летчикам, — продолжил особист, глядя в пустоту. — Его увезут на самолете, который вторым уже прислали, чтобы эвакуировать генерала в Ставку. Он ведь приказ нарушил. Его в Москву отзывали, понимали, что здесь дело обреченное, котел захлопывается. А он своих бросить отказался… Поехал в войска, а в самолет раненного посадили.

Лейтенант замолчал, а у меня внутри все похолодело от этих слов.

— Ну, а тебя… может проще расстрелять, чем в чем-то разбираться, Шилович? — буднично, без всякой злобы констатировал чекист. — Пойми логику. Кто-то из своих вывел генерала прямо на эту засаду. Сводки с того участка фронта приходили ясные — немцы начали прорыв. Но они ударили в других местах! А Петровский поехал по маршруту, где было тихо, и именно там его ждали. Сдали его, понимаешь? Кто-то слил маршрут. Так это ты? Облегчи душу, лейтенант. Расстреляем по-быстрому, да и делов с концом. Всё равно все там скоро будем.

— А ты что душу мне свою изливаешь? — сказал я. — Хочешь, что бы пожалел и сказал, что да… Стреляй меня, раз нужно… Вот только кому нужно? Мне? Нет. Да и тебе не нужно. А Родине? Тоже нет. Я могу ей, Родине послужить.

Умирать второй раз подряд в мои планы совершенно не входило. Я только набрал в грудь воздуха, чтобы жестко добавить к своим словам смыслов, как дверь с треском распахнулась.

— Товарищ лейтенант госбезопасности! — в избу буквально ворвался сержант. — Готовы приступить к погрузке архива! Машины поданы!

Лейтенант медленно моргнул, словно выныривая из глубокого омута. Лицо его окончательно окаменело, превратившись в посмертную маску.

— Приступайте, — бросил он усталым, мертвым тоном. — И подготовьте во дворе расстрельную команду.

Вот так просто. Одной короткой фразой, между сборами бумажек, решались человеческие судьбы. Моя судьба.

Внутренности стянуло в тугой, пульсирующий ком. Умирать, да еще вот так, бессмысленно, у бревенчатой стенки от рук своих же, совершенно не хотелось. Первая инстинктивная мысль была — рвануть в окно, вырубить конвоира, бежать, раствориться в наступающем хаосе.

Но я тут же задавил этот порыв. Чем я тогда буду отличаться от тех крыс, что трясутся сейчас в соседней комнате? К тому же, я был уверен, что смогу принести колоссальную пользу своей… новой Родине. Хотя Родина у меня всегда была одна. Это просто прошлое Родины, за которую я уже однажды отдал жизнь.

— Есть еще что сказать перед тем как…? — лейтенант посмотрел на меня пустыми глазами, явно желая поскорее закончить с этой формальностью.

Сказать особисты было что. Я мог бы вывалить на него тонны информации. Но выглядеть сумасшедшим провидцем, бредящим про котлы и катастрофы, слова которого в этой суматохе никто не воспримет всерьез?

Глупо. Лихорадочно чертить на обрывке бумаги схему узлов автомата Калашникова? Идиотизм. Немцы уже почти здесь. С вероятностью в девяносто процентов эти бумажки попадут в руки абвера быстрее, чем доедут до Москвы. И тогда к сорок третьему году мы получим вермахт, вооруженный лучшими в мире автоматами. Нет, так рисковать было нельзя.

Я промолчал.

— Уведите, — выдохнул он.

Меня повели обратно. Дверь в нашу импровизированную камеру была распахнута настежь. Внутри, хмуро наставив мосинские винтовки на двух предателей, стояли двое бойцов. Видимо, как только я вышел, эти упыри попытались взять реванш на избитом пацане, но тут уж конвой вмешался, прекратив произвол.

Я только перешагнул порог, как с улицы донесся истошный, срывающийся крик:

— Воздух!!!

И почти сразу же с неба обрушился тяжелый, давящий на барабанные перепонки гул моторов, мгновенно перешедший в пронзительный, леденящий душу вой падающих бомб.