— Что происходит⁈ — заорал я, перекрывая гул затихающей канонады и пытаясь добиться хоть какой-то информации.

За нашими спинами стремительно разгорался нешуточный стрелковый бой. А ведь там, в ближнем тылу, сейчас находились все те, кого я лично признал полностью негодными к строевой службе. Люди, призванные обеспечивать наш быт и эвакуацию раненых.

— Серегин, ты за старшего, командуешь. Жди, сейчас немцы после артобстрела попрут на прорыв. Канавы с горючкой раньше времени не поджигать! Только тогда, когда они уже вплотную начнут прорываться к нашим укреплениям.

Сам же я, не теряя ни секунды, рванул на звуки выстрелов. Бой кипел метрах в пятистах от передовых позиций. Сердце сжалось от дурного предчувствия. Я был почти уверен, что наш наспех собранный медсанбат — две девчонки-санинструктора да несколько непризывных мужчин и женщин, совершенно не умеющих держать оружие, но нужных для перевязок — уже вырезан.

Именно со стороны их укрытий сейчас густо и злобно трещали немецкие автоматы. Я, старшина Юзефович со своими пограничниками, а также несколько прибившихся к нам одиночных окруженцев — все мы бежали туда, где, как я уже отчетливо понимал, начали свою кровавую работу немецкие диверсанты.

В этот самый момент за спиной часто застучали пулеметы. Сомнений не осталось: немецкая пехота вновь пошла на фронтальный штурм. А нарастающий лязг гусениц и глухие пушечные выстрелы безошибочно подсказывали, что в этот раз они давят еще и танками.

Да, противника нельзя недооценивать ни на секунду. Немцы хладнокровно провернули операцию, о которой я мог только задумываться, но отмел, посчитав, что у меня нет профессионалов для таких синхронных действий. А у них — нашлись.

Позади гулко забухали наши орудия. Я стиснул зубы: безнаказанно немецкие танки по нашей земле шастать не будут. По крайней мере здесь и по крайней мере пока у нас еще живы расчеты сорокапяток, бьющие врага почти в упор.

— Старшина! — на бегу бросил я, падая за укрытие на краю рощицы. — Ведешь бойцов вперед, зажимайте их! Я на прикрытии.

В руках у меня была старая добрая «мосинка». Правда, сейчас она была не такой уж и старой — ствол не расстрелян, воронение целехонько. И уж точно не совсем доброй для наших врагов. Но это хищное, привычное оружие легло в руки как влитое. В прошлой жизни был период, когда я плотно работал именно из трехлинейки. Далеко не каждая расфуфыренная снайперка из будущего могла сравниться по убойности и безотказности с тем, что выдавала эта винтовка.

Оптика слабовата, лишь трехкратное увеличение. Но в нынешних условиях, когда расстояние до мелькающих фигур противника не превышало и трехсот метров, этого было вполне сносно.

Я закрыл глаза, прижался щекой к прохладному прикладу и сознательно отбросил все внешние раздражители. Грохот танков, крики, запах гари — всё исчезло. Кто умеет делать так, тот зачастую по жизни победитель. Ибо умение выкинуть из головы ненужную, кричащую шелуху, мешающую холодно мыслить — это и есть главный залог правильного решения. И одного точного, смертельного выстрела.

Форма красноармейцев. И даже гимнастерки красных командиров с кубарями в петлицах. Лишь два неоспоримых факта позволяли безошибочно вычислить в этой суматохе врагов. Во-первых, они били из автоматов целенаправленно в нашу сторону, стреляли в спины защитникам передовой.

Уже было видно, как на истоптанной, примятой траве лежат не менее десятка ополченцев, сложивших головы от этого вероломного, подлого удара изнутри. Хотя, как мне кажется, изначальная цель диверсантов была куда масштабнее — ударить в самый критический момент танкового штурма. Наверняка кто-то из наших их случайно остановил, окликнул, что-то пошло не так, и ряженая немчура — а может, и вовсе предатели, прислуживающие нацистам, — вынужденно выдали себя раньше времени.

Очередной выстрел прозвучал как звонкий удар пастушьей плети. Старая винтовка привычно лягнула в плечо, но не сильно: я заранее грамотно принял вес оружия, немного отведя корпус по инерции отдачи. Так что, рассчитываю, даже синяков на ключице не останется.

— Надо всё же попробовать «Светку»… — глухо пробурчал я себе под нос, рывком передергивая затвор и выбрасывая дымящуюся гильзу. Имелась в виду, конечно же, самозарядная винтовка Токарева, СВТ-40.

И только ляпнув это, я вдруг подумал: насколько же превратно могли прозвучать мои слова, услышь их кто-нибудь из непосвященных в окопный сленг. А если вдруг где-нибудь неподалеку окажется реальная девушка с именем Светлана? Или какая-нибудь страшная бабка в бородавках — тоже Светлана? Что подумают бойцы о своем командире, который в разгар кровавой мясорубки мечтает «попробовать Светку»?

Удивительно, какие странные, совершенно сюрреалистичные мысли порой лезут в голову, когда ты хладнокровно работаешь по живым людям. Ведь даже четкое осознание того, что фашисты — это враги, не всегда спасает психику от перегруза. Человек, который изо дня в день убивает, пусть даже на праведной войне, но при этом обесценивает чужую жизнь до абсолютного нуля, — это человек с безвозвратно сломанной душой. Я же никогда не обесценивал человеческие жизни. И я убиваю сейчас ровно для того, чтобы завтра не убивали они.

— Сука! — вдруг зло выкрикнул я, когда линзы оптики выхватили в кустах знакомое лицо. — Старшина! Ряженого майора живым брать!

Я орал, не отрываясь от прицела, до боли сжимая шейку ложи. В перекрестии метался мой старый знакомец! И как же я тогда, в лесу, не распознал в этой твари диверсанта⁈ Что он там высматривал? Тот самый «майор», который технично слился и бросил наш отряд во время боя при спасении сбитого летуна. Была в нем тогда гнилая червоточинка, интуиция вопила, но…

Пришло горькое осознание: я хоть и почувствовал неладное, но, положа руку на сердце, этот ублюдок меня тогда облапошил. И никакой он, к черту, не майор.

Я снова прильнул к оптическому прицелу. Отринул лишние эмоции. Медленный вдох… полувыдох… затаить дыхание. Убивать его сейчас нельзя. Он нужен нам живым, чтобы выпотрошить всю информацию. А вот сделать из него подранка — самое то. Тем более он, судя по дерганым движениям, уже затравленно оглядывается себе за спину, выискивая пути отхода туда, откуда прибыл.

Хлёстко ударила винтовка.

Обычно снайперы моего уровня не смотрят на результаты выстрела: я на уровне рефлексов чувствую, попал или нет, и, не теряя драгоценных секунд, сразу ищу новую цель. Но сейчас дело было личное. Поэтому я задержал взгляд в прицеле, а потом и вовсе выхватил бинокль, впиваясь линзами в те заросли, где только что мелькал псевдомайор.

Мрачная, холодная улыбка — какую, наверное, можно было бы сравнить с оскалом хищника, настигшего добычу, — тронула мои губы. Я выцеливал ногу, бил точно в икроножную мышцу. И я туда попал. Фигура в командирской форме кубарем полетела в траву. Точно не убил. Остается только надеяться, что пуля не порвала крупную артерию и эта гнида не истечет кровью до того, как до него доберутся злые пограничники Юзефовича.

Впрочем, сейчас наша сторона начала уверенно брать верх. Юзефович со своими обстрелянными пограничниками точно не уступал в тактической подготовке хваленым немецким диверсантам и уже решительно переломил ход этого скоротечного локального боя.

Как же у меня чесались руки бросить винтовку и сорваться туда, в заросли, чтобы вступить в жестокую рукопашную схватку с этими тварями. Мне почему-то было мало просто убивать их на расстоянии, через стекло прицела. Внутри клокотала такая первобытная, звериная ярость, что хотелось рвать их голыми руками, грызть зубами их тухлую, лишенную всякой человечности плоть.

Однако я усилием воли заставлял себя лежать в укрытии. Мои точные, расчетливые выстрелы помогали пограничникам и ополченцам решать боевую задачу куда эффективнее, чем если бы я махал саперной лопаткой в кустах. Я успокаивал клокочущий адреналин тем, что уже спас жизнь как минимум двум нашим парням — они, увлеченные боем впереди, не видели, как диверсанты заходили им в слепую зону.

К тому же, в этой кровавой чехарде среди одинаковых гимнастерок было крайне сложно сходу разобрать, кто за кого. В оптику мне сверху было виднее: я безошибочно выхватывал взглядом тех, кто был с белыми опознавательными повязками на рукавах (характерная метка диверсантов для своих), и бил наверняка, оказываясь весьма эффективным козырем в этой бойне.

Между тем настоящий, тяжелый бой разгорался и по фронту. Я сделал еще два выстрела: тяжело подранил одного улепетывающего диверсанта и снес наповал тяжелой, тупорылой пулей от трехлинейки другого. Затем, убедившись, что Юзефович уже выбил из руки липового майора пистолет и жестко крутит ему руки, я скатился с бруствера и бегом устремился назад, к линии окопов.

Здесь уже творился абсолютный, кромешный ад. Воздух сгустился от кирпичной пыли, тротиловой гари и сладковато-тошнотворного запаха горелой плоти. На истерзанном поле, затягивая небо жирным, черным саваном дыма, чадили три подбитых немецких танка — внутри одного из них всё еще с глухими, утробными хлопками рвался боекомплект.

С горечью, до скрежета зубов, я увидел, что левый фланг нашей противотанковой обороны перестал существовать. От двух передовых позиций артиллеристов остались лишь дымящиеся воронки, вывернутые наизнанку бронещиты и кровавое месиво, смешанное с комьями земли. Одна пушка торчала дулом в земле. Вторую я рассчитывал еще использовать после.

Однако в строю бились еще три «сорокапятки». И нет, это не у меня помутилось в голове от контузии: просто во время утреннего затишья мы успели перекатить уцелевшие пушки с запасных позиций, чьи расчеты выкосило осколками.

Я наспех доукомплектовывал их обычными пехотинцами — парнями, которые сейчас, глотая слезы и пыль, надрывая спины, таскали снаряды. Немцы били по нам не бронебойными болванками, а осколочно-фугасными: пушки выжили, а вот люди — нет.

Я рванул вперед, пригибаясь, падая, вжимаясь в трясущуюся землю и снова вскакивая под визгливым, плотным свинцовым роем. Бежал к нашему последнему козырю — трофейной немецкой 37-миллиметровой зенитке. Расчет был на месте. Но не стрелял, дуло все еще смотрело в небо.

— Разворачивай её к чертовой матери на танки! Ствол на прямую наводку! Опускай, мать твою! Крути быстрее! — заорал я в самое ухо сержанту, чье лицо превратилось в сплошную черную маску от пороховой копоти и пота.

Тонкие, надрывные выстрелы наших немногочисленных «сорокапяток» тонули в реве наступающих моторов. Их было слишком мало. Серая лавина брони и людей накатывала неотвратимо. Немцы уперлись рогом. Чувствовалась решительность этой атаки. Шли плотно, много солдат, техники.

В клубах пыли мелькали всё новые и новые угловатые силуэты панцеров, за которыми, пригибаясь, бежала пехота. Казалось, их командование впало в кровавую истерику: взять рубеж любой ценой, завалить трупами, стереть траками в пыль, не считаясь ни с какими потерями, но прорваться в город именно сегодня!

Зенитка хищно дернулась.

— Бам-бам-бам-бам! — сухо, злобно, выплевывая полутораметровые снопы слепящего пламени, забила пушка.

Звук хлестал по ушам так, что лопались барабанные перепонки. Снаряды вспороли землю прямо перед гусеницами наползающего танка, выбивая фонтаны искр и камней.

— Отставить! По средним панцер три не бей! Это вот такие… — орал я, перекрикивая грохот и до боли сжимая плечо наводчика. Тот, не отрывая налитого кровью глаза от прицела, бешено крутил маховики. — В лоб «тройку» не возьмешь, броню не прокусишь, только снаряды спалишь в молоко! Лупи по легким танкам! По «двойкам» бей! Броневики их бей в борт! Давай, родной, жги их!

Господи, как же страшно и одновременно упоительно было смотреть на эту рукотворную мясорубку! К этому немецкому «Флаку» у нас оставалось чуть больше пятидесяти бронебойных снарядов — жалкие восемь обойм. Считанные секунды огня. Но обезумевший от адреналина расчет работал с поистине ювелирной, нечеловеческой точностью, выжимая из трофейной пушки абсолютный максимум смерти.

Короткая очередь — и вырвавшийся вперед угловатый «Ганомаг» вспыхнул ревущим факелом. Тяжелые бронебойные болванки прошили его тонкий борт насквозь, превратив нутро машины в кровавую кашу, из которой на землю посыпались горящие, вопящие фигурки немецких пехотинцев. Еще очередь, точная коррекция — и легкая «двоечка», получив снаряд прямо под башню, судорожно дернулась, замерла и вдруг плюнула в серое небо жирным столбом маслянистого огня. Мы еще были живы. И мы забирали их с собой.

Прямо на моих глазах длинными, точными очередями были намертво остановлены еще два немецких «Ганомага» — угловатые полугусеничные бронетранспортеры вспыхнули, как спичечные коробки. Немецкая пехота, сидевшая внутри, если и успела посыпаться через борта на землю, то наверняка понесла страшные потери от осколков и рикошетов. Чуть дальше на поле чадно горели три немецкие «двоечки» — легкие танки Pz.II. А рядом с ними пылал вообще какой-то несуразный стальной уродец. Классифицировать этот танк я даже не взялся — явно не немецкого производства, скорее всего, какая-нибудь трофейная французская или чешская машина, которую пригнали на убой. Но горел он отчаянно и жарко, дым валил столбом. Любо-дорого посмотреть!

Нам бы таких скорострельных зениток на этот рубеж, да штук десять! Точно бы немцы кровью умылись еще на подходе. По легким танкам этот автомат лупит исключительно успешно, прошивая тонкую броню, словно консервную жесть. А вот средних танков Pz.IV — хваленых «четверок» — на поле боя я пока, к своему облегчению, не замечал. Их толстую лобовую броню этот калибр наверняка пробить не сможет.

А еще крайне интересно и даже со злорадством было наблюдать за левым флангом. Некоторые немецкие штурмовые отряды, ослепленные яростью и обманутые нашим утренним маневром, всё же устремились к старым, ложным позициям в чистом поле.

Там я приказал оставить особые «сюрпризы» — высочайшую концентрацию растяжек, хитро замаскированных мин и фугасов. И теперь со стороны этих бутафорских, пустых окопов густо звучали глухие взрывы. Немцы потеряли на подходе к ним столько живой силы, словно там шел ожесточенный, полномасштабный оборонительный бой.

В голове мелькнула горькая, тяжелая мысль. Вот если бы везде, с первых страшных дней июня, где только встречали немцев, им давали бы похожие сражения… Отчаянные, жестокие, но при этом не лишенные холодного разума, тактической выдумки и солдатской хитрости. Тогда умылись бы они кровью еще на дальних подступах к Минску, забуксовали бы там, а не рвались бы сейчас сюда, на самый юго-восток Белорусской ССР, угрожая Гомелю.

Забравшись под самую крышу одного из чудом уцелевших кирпичных домов, стоящего на небольшой возвышенности, я оборудовал себе импровизированный наблюдательный пункт. Дом казался словно заговоренным: по его фасаду густо цокали шальные пули, сбивая крошку и штукатурку, но ни одного артиллерийского снаряда рядом пока не разорвалось.

Отсюда, через пролом в чердачной стене, я в бинокль прекрасно наблюдал за всем происходящим на передовой. Внизу, в надежном укрытии за толстой несущей стеной, сидели несколько расторопных вестовых. Я намеревался в любую секунду отправлять их на тот или иной кризисный участок обороны с приказами.

Приходилось управлять боем по старинке. Да, проводную связь между ротами мы уже успели проложить, но обеспечить каждые двести метров окопов отдельным телефонным аппаратом в наших спартанских условиях не представлялось никакой возможности. Так что быстрые ноги солдат пока заменяли полевой кабель.

— Поджигайте горючку! — выкрикнул я, когда понял, что несмотря на огромные потери, и в технике и в «людях», немцы прут и уже совсем рядом, на расстоянии, когда могли работать даже немецкие «пукалки», их автоматы.

Решительный бой за Гомель? Может быть.

От автора:

Вчера он был лучшим адвокатом. Сегодня он Аркашка — мальчишка при конторе, за которого уже всё решили.

https://author.today/reader/608254