Пригород Гомеля. Деревня Прудок.

19 августа 1941 года.

Люди в соседних окопах начали радостно хлопать друг друга по плечам, словно эскадрилья «Юнкерсов» не заходила прямо сейчас на боевой курс, чтобы стереть нас в порошок, а уже была сбита в полном составе.

И для этой безумной, преждевременной радости был веский повод. План сработал! Немецкие асы купились на нашу примитивную бутафорию.

Сквозь пыльную пелену было отчетливо видно, как хищные силуэты с неубирающимися шасси-лаптями поочередно клюют носами и с леденящим душу воем сирен сваливаются в пике.

И заходят они аккурат над теми старыми, прямыми как линейка окопами, которые были нарыты безграмотными командирами еще до моего прибытия. Откуда летчикам с высоты птичьего полета разглядеть, что в траншеях нет живых людей? Что это всего лишь ржавые каски, напяленные на набитые соломой чучела да вкопанные в землю чурбаки? Скоротечность полета и адреналин не позволили пилотам заметить подвох: наши деревянные истуканы так и продолжали стоять неподвижно, «хладнокровно» принимая неизбежный удар с небес.

— Бух-бух-бух-бух! — яростно, захлебываясь сухим лающим треском, заколотила немецкая зенитка.

Длинные латунные гильзы со звоном брызнули под ноги расчету, чуть в сторону от стрелка, расположившегося в кресле. А пунктиры трассирующих снарядов устремились в небо. Туда, в заранее пристрелянную невидимую точку над ложными траншеями, куда именно в эту секунду, проваливаясь в пике, беззащитно подставляли брюхо вражеские бомбардировщики.

А в следующее мгновение небо над нами взорвалось гулом. Из-за редких августовских облаков прямо на немецкие бомбардировщики коршунами свалились четыре наших истребителя. Знаменитые, курносые И-16 — «ишачки». Завязалась жестокая, невероятно плотная и кровавая карусель воздушного боя.

Один наш ястребок, видимо, расстреляв весь боекомплект или решив отдать жизнь подороже, пошел на прямой таран. Немец до последнего не верил, не отвернул — то ли от наглости, то ли впал в ступор. Может он был не из трусов, тоже готовый, затуманенным своим разумом идеями нацизма, отдать жизнь. Но наш герой шел на смертельный таран за жизнь, не свою, а во имя других. А вот фашиста вели идеалы, за смерть, против жизни.

Сквозь грохот боя на земле мы отчетливо услышали жуткий хруст сминаемого дюраля. Два самолета слились в единый огненный ком, вспыхнув ослепительным пламенем, и грудой искореженных пылающих обломков рухнули вниз. Прямо на ту ничейную полосу, которая и без того уже была досыта напоена немецкой кровью.

Другой наш «ишачок» ловким маневром зашел точно в хвост немецкому «мессеру». Спаренные ШКАСы зашлись визгливым, свистящим лаем, прошивая обшивку вражеской машины. Секунда — и немец, густо чадя жирным черным дымом, сорвался в штопор. Этот бой шел прямо над нашими головами. Я до боли стиснул зубы, глядя, как пылающая туша истребителя несется прямо на наши окопы, но обошлось. В последний момент самолет завалился на крыло и тяжело рухнул в пару сотнях метров правее, выбросив столб земли и пламени.

Зато в небе запоздало хлопнул белый купол парашюта. Немецкий летчик спасся, и теперь ветер услужливо тянул его в сторону окраин Гомеля.

— Юсуфовичу! Передайте по цепочке Юсуфовичу: летуна брать только живым! — надрывая связки, проорал я.

До позиций старшины было не больше ста метров. Я был абсолютно спокоен: пограничники, которыми командовал этот железный мужик, приказ выполнят безукоризненно, немец от них никуда не денется.

А бой продолжался. Многие пехотинцы, поддавшись азарту, палили из винтовок по пикирующим бомбардировщикам. Я даже видел в бинокль, как несколько наших пуль бессильно чиркнули по бронестеклам кабин. Зато когда в дело вступала наша единственная трофейная зенитка — эффект был страшным. Снаряды с сухим треском вспарывали дюралевое брюхо «юнкерсов». Бомбардировщики начинали крупно дрожать, сбивались с боевого курса. Два «лаптежника», получив порцию зенитного свинца, так и не вышли из пике, на полной скорости вонзившись прямо в наши ложные траншеи.

То ли немцы в спешке отправили дюжину бомбардировщиков без должного прикрытия, то ли самоуверенно посчитали, что советская авиация на этом участке фронта уже перестала существовать. Но даже пара вынырнувших из облаков «мессеров» не смогла спасти положение и дать люфтваффе абсолютное преимущество.

Воздушная свалка рассыпалась. Одному нашему истребителю удалось прорваться к уже сбросившим бомбы и уходящим на спасительный круг немецким фронтовым бомбардировщикам. Короткая очередь — и еще один стервятник отправился к земле, волоча за собой хвост пламени.

Остальные бомбардировщики в панике избавлялись от груза. Причем мне не показалось: одна из бомб, сброшенная наугад, тяжело ухнула прямо по расположению отступивших немецких войск. Над полем вырос черный гриб взрыва, один из уцелевших после первого штурма Второй линии немецких танков мгновенно закоптил, а затем с чудовищным грохотом взорвался. Сдетонировал боекомплект, многотонную башню сорвало как крышку с кипящего чайника и отшвырнуло в сторону. Бог войны в эти минуты явно скалился, глядя на нас с одобрением.

Уцелевшие немецкие истребители поспешно ушли вслед за своими бомбардировщиками. Пара советских «ишачков» преследовать их не стала — горючее и патроны наверняка были на нуле. Но один из них, словно по-хулигански, сделал боевой разворот, прошел на бреющем полете над самыми нашими головами, обдав окопы запахом горелого касторового масла, качнул крыльями и растворился в небе.

— Лешка, гаденыш… — я впервые за день позволил себе слабую, измученную улыбку.

Похоже, этот отчаянный летун все-таки добрался до какого-то изрядно потрепанного, но еще живого истребительного полка. И сейчас вовсю геройствовал. Шутка ли — сбить два «мессера» и фронтовой бомбардировщик!

Стало тихо. Звеняще тихо. Боевую задачу немецкая авиация — наверное, впервые за все время боев под Гомелем — не выполнила от слова «совсем». И окопавшаяся впереди немецкая пехота, и танкисты это сейчас прекрасно осознавали. Инициатива была сломана.

Десять минут…

— Старшина взял немца! — закричали впереди.

Скоро я увидел нашего языка. Пленного, очень ценного, как любой профессиональный военный летчик.

— Уткину его! — скомандовал я.

А скоро был военное совещание.

— А вот так воевать и нужно! — хрипло, но с явным воодушевлением сказал Уткин, оглядывая командиров, собравшихся в укрытии.

Среди нас находился подполковник — старший по званию из всех защитников, что остались на этом участке передовой. Возникла типичная для августа сорок первого года чехарда в субординации. Уткину, как я успел узнать, наконец-то вернули звание капитана. И так как именно он был официально назначен командующим этим рубежом обороны, подполковник вел себя достойно: не лез вперед, не перехватывал управление и не пытался давить авторитетом.

— Я оценил, товарищ лейтенант, как вы грамотно обманули немца. Высший класс, — капитан Уткин стер с лица грязь и серьезно посмотрел на меня. — Надеюсь, германец даст нам небольшую передышку. Мне нужно время, чтобы написать подробный рапорт по итогам боя. А вас, товарищ подполковник, я попрошу его завизировать. Нужно зафиксировать отличившихся героев, пока мы живы. Возможно, все же получится выбить для людей заслуженные награды.

— Изрядно немчуру потрепали, — глухо произнес подполковник Матюшин. Он болезненно поморщился, осторожно поправляя пропитавшуюся бурой кровью повязку на голове, словно это был какой-то особый, крайне неудобный форменный убор. — Теперь они потратят время, чтобы осмыслить произошедшее. Фронтовые бомбардировщики, эти их хваленые «юнкерсы», терять за здорово живешь никому не охота.

В целом, подполковник — человек, явно чувствовавший себя не в своей тарелке ни при нынешнем неопределенном положении, ни при импровизированной должности, ни от того, что по званию был здесь самым старшим среди всех обороняющих Гомель, — выражал сейчас очень простые мысли. Их понимали все. Но в спертом, пропахшем табачной гарью и кирпичной пылью воздухе командного пункта эти слова должны были прозвучать, чтобы хоть немного снять нервное напряжение. И они прозвучали.

— Предлагаю… — не желая разводить политесы и проявлять в условиях надвигающейся катастрофы излишнюю субординацию, жестко встрял я.

И тут же внутренне подобрался, ловя реакцию. Я, какой-то «зеленый» лейтенант, посмел — ну, не перебить, конечно, но пойти поперек отцов-командиров, влезая в оперативную дискуссию. Реакция оказалась на удивление адекватной. Все офицеры, собравшиеся на совещание в штабе у командира полка ополчения Уткина, разом повернули головы и посмотрели в мою сторону без раздражения, но с тяжелой, оценивающей серьезностью.

Я уже знал от самого Уткина: та линия обороны, что мы успели наспех выстроить, была откровенно жидкой. Совершенно не той плотности, как того требовали предвоенные уставы. Но мы исходили из суровых реалий: жесточайшего дефицита времени, нехватки людей и огромного неперекрытого пространства. И то, что я уже успел сделать для организации отпора, сыграло свою роль. Так что мой авторитет среди этих хмурых, тертых войной мужиков начал приобретать вполне реальный вес.

— Нужно дать бойцам отдохнуть. Уверен, сейчас образуется затишье часов на четыре-пять, — продолжил я, обводя взглядом их усталые, закопченные лица. — С разведкой у нас туго, надо срочно высылать дозоры. Кровь из носу нужен толковый «язык». Но, зная педантичность немецкого воинского порядка, сломя голову они на нас в ближайшие часы не полезут. Сначала их штабные попробуют разобраться: что за чертовщина тут творится и почему Люфтваффе потеряло столько бортов, не добившись при этом никаких оперативных целей.

— Когда всё это закончится, я заберу у тебя этого молодца, — хмыкнул подполковник Матюшин, глядя мне прямо в глаза. — Ты послушай, как он фразы строит! Будто при генеральном штабе академию заканчивал, да ещё в царские времена.

Я проигнорировал этот снисходительный выпад старшего по званию. По всей видимости, Матюшин начал отходить от шока. Он больше не чувствовал той давящей вины за то, что оказался в котле окружения и не вывел к своим в полном составе вверенный ему кадровый полк. Скорее всего, подполковник уловил, что сегодняшним успешным боем заработал себе своеобразную индульгенцию. Весомый аргумент для неизбежного разговора с любым особистом при выходе к своим: мол, не бежал, а организованно удерживал позицию.

— Ну, договаривай свои соображения, лейтенант, — прогудел Уткин. Он неодобрительно покосился на Матюшина, явно считывая причину этой внезапной бодрости и зарождающегося откровенного ханжества от офицера с наивысшим званием, и кивнул мне.

— Нужно срочно разбить людей на рабочие команды, — я шагнул ближе к разложенной на ящиках карте. — Прямо сейчас отправляем часть бойцов и ополченцев с лопатами копать противотанковые рвы и эскарпы. Хотя бы на основных танкоопасных направлениях — на въездах в город. Оставляем открытой только одну дорогу, но обустраиваем её так, чтобы она оказалась в огневом мешке. Выкатываем туда наши немногочисленные 45-миллиметровые пушки, готовим замаскированные щели для бойцов с противотанковыми гранатами и бутылками с самовозгорающейся смесью КС. Пусть сунутся…

По сути, я выкладывал на стол идею еще одной, резервной линии обороны. И нельзя сказать, что моя инициатива была встречена с большим энтузиазмом. Офицеры молчали, переглядываясь запавшими, покрасневшими от едкого дыма и недосыпа глазами. Я прекрасно понимал их: люди, физически и морально измотанные до предела тяжелым боем, подсознательно считали, что свою главную миссию они уже выполнили.

И, если быть честным, это не было в корне неверно. Благодаря нашей жесткой сцепке на этих рубежах и крови, пролитой на окраинах, отходящая 21-я армия получала спасительное время. По всей вероятности, войска теперь успевали переправиться через реку Сож даже не в авральном режиме, сохраняя относительный порядок, и уже в значительной степени удалились на восток.

— И ещё одно, товарищ Уткин. Нужно немедленно собрать часть трофейного немецкого оружия на поле боя, — жестко продолжил я, возвращая их к реальности. — Винтовок, автоматов и даже пулемётов там навалом. Столько нам для обороны просто не нужно.

— Это ты зря так заговорил, лейтенант. Оружие нам ох как нужно, — нахмурился командир ополченцев, потирая грязной ладонью небритый подбородок. — Только вот беда в том, что нет у меня столько толковых бойцов, чтобы воевать со всеми этими трофеями. К чему ты клонишь? Что предлагаешь?

— Я предлагаю сыграть на опережение. Создать в городе тайные склады и явочные квартиры, где уже будет надежно спрятано вооружение и боекомплект. То, что партийное подполье должно остаться в Гомеле после отхода армии, уверен, ни у кого из присутствующих сомнений не вызывает. Немцы придут, так пусть наши люди будут вооружены. Поймите, то, что для нас здесь, в полете снарядов, будет избыточным, для подпольщиков станет вопросом выживания и основой для планирования особо эффективных операций. А эту недостачу трофеев на передовой мы сейчас даже не заметим.

— Ты, товарищ Шилович, мыслишь верно, но сильно забегаешь вперед, — голос Уткина зазвучал иначе, приобретая твердый металл партийного руководителя. — К твоему сведению, руководство Гомеля уже вовсю работает над тем, чтобы формировать партизанские отряды. На сегодня была назначена тайная встреча всех активов, призванных к подпольной и диверсионной деятельности. Но нашими общими стараниями, благодаря вырванному у врага времени, эту встречу перенесли на завтра — появилось окно для подготовки. Архивы окончательно эвакуируют только сегодня ночью. Уже началась переброска некоторых особо важных рабочих и инженеров. Вот этим самым боем, который мы только что выдержали, мы уже спасли сотни жизней и оказали неоценимую помощь Советской власти!

Он не просто говорил — он торжественно вещал, рубя воздух рукой, словно стоял за кумачовой трибуной и чеканил заранее заготовленную, блестяще отрепетированную речь. В другое время это показалось бы наигранным. Но я уже начал понимать специфику эпохи: люди сорок первого года не считали высокие слова, сказанные с искренним воодушевлением, чем-то неуместным. Для них это не было пафосом. Наоборот, сухая, безэмоциональная констатация фактов в такие критические минуты могла вызвать недопонимание и даже подозрение в скрытом упадничестве.

Совещание свернули быстро. К моей вящей радости, подполковник Матюшин убыл на свой участок ответственности — к деревне Старая Волотова, забрав с собой часть напряжения. Уткин же остался со мной. Причем, вопреки моим ожиданиям, он не стал подменять меня и брать тактическое командование позициями на себя. Вместо этого он ушел в тыл, жестко организовывая людей: кому копать рвы, кому обустраивать огневые точки на подступах к Гомелю.

Наступившее затишье он использовал предельно прагматично. Я видел, как при помощи своего шофера и грузовичка-полуторки Уткин начал тихо вывозить часть трофейного стрелкового вооружения, ящики с патронами и даже мины в город — развозить по тем самым явочным квартирам, адреса которых знал только он один.

Не доверяет мне адреса. И правильно делает. Наступают такие страшные времена, когда доверять нельзя даже самым близким. Подпольная работа — это не про слепое доверие, это про жесточайшую конспирацию и выживание.

Я же был искренне рад, что к моим словам прислушались. Трофеев мы собрали действительно много. Одних только немецких единых пулеметов MG-34 у нас теперь скопилось столько, что банально не хватало грамотных пулеметчиков. В полку Народного ополчения было полно сугубо гражданских людей, интеллигентов с предприятий и контор. Вчерашние учителя и счетоводы были совершенно не приспособлены к тяжелой боевой работе с такими сложными, требующими особого навыка и моторики механизмами, как MG-34. Бросить их в окопах было бы преступлением, а в городских тайниках это оружие еще скажет свое веское слово.

По штатам каждое немецкое пехотное отделение имело такой пулемёт, а в придачу — еще и вооруженного пистолетом-пулеметом командира. Так что трофеями мы разжились изрядно. Теперь в моем сидоре к трофейному «шмайссеру» лежало сразу десять снаряженных магазинов. Хотелось бы, конечно, больше, благо патронов собрали в достатке, но таскать на себе этот свинцовый груз в маневренном бою было уже тяжеловато. Впрочем, под рукой в окопчике у меня стоял еще и верный пулемет Дегтярева с тремя дисками, хотя основную работу я по-прежнему предпочитал делать точной винтовкой.

Тягучее, изматывающее нервы затишье длилось почти до двух часов дня. В какой-то момент, разомлев от духоты и тишины, я даже поймал себя на наивной мысли, что немцы передумали сегодня атаковать наши рубежи. Но нет. Война не дает отсрочек.

Бомбардировщики действительно не прилетели. Видимо, потеряв утром часть машин под нашим зенитным огнем, штабы Люфтваффе решили пока зализывать раны и не рисковать техникой над неразведанным ПВО. А вот тяжелая дальнобойная артиллерия фрицев заговорила во весь голос. В небе тяжело зашуршали крупнокалиберные «чемоданы».

Слава богу, первые десять минут этой огненной карусели были потрачены врагом впустую. Вся мощь артподготовки обрушилась на те самые бутафорские позиции в чистом поле, которые мы успели оставить еще до рассвета. Там кипела земля, вздымая бурые фонтаны, но наших людей там не было.

Однако вскоре в белесом от зноя небе закружила немецкая «рама» — самолет-корректировщик «Фокке-Вульф». И огонь, направляемый с воздуха, начал неумолимо смещаться ближе к нашему реальному переднему краю. Достать корректировщика не получалось: он висел слишком высоко. Расчет нашей единственной уцелевшей зенитной пушки честно признался, что на такой высоте нет никаких гарантий даже напугать летчика близкими разрывами, не говоря уже о том, чтобы его сбить.

Вслед за тяжелыми гаубицами захлебываясь залаяли немецкие минометы. Плотность прилетов возросла до такой степени, что воздух превратился в сплошной, вибрирующий гул. Невозможно было выкроить даже секундную паузу между взрывами, чтобы высунуться и отдать хоть какую-то команду. Всё вокруг скрежетало, рвалось и стонало. Спасало только одно: большая часть личного состава сидела в глубоких, перекрытых бревнами и землей укрытиях.

Конечно, если тяжелый снаряд находил свой блиндаж и ложился точно в перекрытие — шансов у тех, кто находился внутри, не было. Потери при таком шквале огня становились неизбежными. И всё же, если бы мы остались там, в старых, недокопанных траншеях на открытой местности, нас бы уже давно смешали с землей вместе с оружием.

— Это ж сколько они, товарищ командир, припасов на нас изведут⁈ — надрывая связки, кричал мне прямо в ухо старшина Юзефович, стараясь перекрыть зубодробительный грохот разрывов.

Мы сидели с ним в старом, глубоком леднике, который наспех оборудовали под командный пункт и бомбоубежище. Я посмотрел на его перемазанное сажей лицо и только криво улыбнулся в ответ. Наверное, это даже хорошо, когда человек, оказавшись под смертоносным стальным ливнем, умудряется искать хоть какой-то позитив. По своеобразной логике Юзефовича выходило: чем больше снарядов и мин немцы вколотят в нашу землю сейчас, тем меньше боеприпасов у них останется для наступления дальше на восток. Как будто именно из-за этой нехватки они не смогут дойти до Москвы.

Но если человеку сейчас легче держаться за такую мысль, чтобы сохранить рассудок, не впасть в панику и не расшатывать психику — пусть верит. На войне любые соломинки хороши.

Нас утюжили не меньше получаса. И дело было даже не в продолжительности обстрела, а в его чудовищной плотности — такой интенсивной артподготовки я, честно говоря, на этом участке не ожидал. Земля ходила ходуном.

А потом огневой вал резко сместился в тыл.

Я стряхнул с плеч насыпавшуюся с потолка землю и осторожно вылез из ледника. Воздух был сизым от тротиловой гари и кирпичной пыли. Я намеревался пробраться к полуразрушенному дому и взобраться на остатки крыши, чтобы с высоты оценить диспозицию и понять, откуда пойдет пехота. Но не успел сделать и пары шагов, как слух резануло непредвиденное.

— Бах! Бах-бах! Тр-р-р-р-а-та-та! — сухо защелкали винтовочные выстрелы, разорванные короткой автоматной очередью.

Звуки привычные, будничные для передовой. Вот только… Стреляли у нас за спиной. Враг каким-то непостижимым образом обошел нас с тыла?