Вторая линия обороны. Деревня Прудок

19 августа 1941 года

Винить ополченцев в том, что они сдавали позиции, язык не поворачивался. Чтобы удержать первую линию окопов против прущего стальным катком вермахта, нужны были совершенно другие огневые средства и совсем иная плотность войск. А еще не помешали бы километры колючей проволоки, минные поля и глубокие противотанковые рвы, которых здесь не было и в помине.

На мой взгляд, за подобную халатность — а ведь с начала войны прошло уже почти два месяца и фронт неумолимо катился на восток — кто-то из штабных должен был сесть. Или, в назидание остальным, встать к стенке по законам военного времени. Павлова, командующего военным округом расстреляли? Мало. Вот ей богу мало.

Немецкие танки, грамотно растянувшись по фронту, уверенно перли вперед, лязгая траками по выжженной августовской земле. Вражеская пехота серой саранчой жалась за кормой машин — словно выводок вымуштрованных утят за стальными матками, умело прикрываясь броней от наших пуль. Обычная для немцев тактика плотного взаимодействия, которую советские командиры еще не успели перенять. Не сразу и не до всех в штабах доходила новая кровавая реальность — слишком сильно въелась привычка к шаблонам и слепая вера в довоенную непогрешимость стратегии Красной Армии.

— Быстрее! Давай, братцы, ходу к нам! — хрипло орал я, подгоняя задыхающихся ополченцев, которые горохом сыпались в наши основные траншеи, вжимались в «лисьи норы» и падали за подготовленные завалы.

Краем глаза я заметил, как несколько бойцов в гражданском, ошалев от страха и грохота, рванули в сторону ложных окопов. С одной стороны, кольнуло досадой, а с другой — я даже успел мстительно порадоваться. Раз уж свои в горячке боя не распознали обманку, значит, маскировка удалась. Торчащие над бруствером деревянные чурбаки с надетыми на них старыми касками издали выглядели абсолютно как живые бойцы. Немцы клюнут.

— По верху арте стрелять? Показать себя! — кричал я.

Хлестко, раскатисто ударили выстрелы. Шесть наших «сорокапяток» — всё, что удалось наскрести на мой участок обороны — дали дружный залп поверх голов отступающих. Наверняка сейчас чумазые артиллеристы материли меня на чем свет стоит за пустую трату дефицитных бронебойных снарядов. Но расчет был на другое. Немцы увидели вспышки и услышали характерный треск противотанковых пушек. Враг понял, что здесь его ждут не только винтовки. Решатся ли они переть напролом в лоб? Или притормозят, перестраивая боевые порядки?

Мне нужны были лишь секунды. Этот отчаянный залп дал нужный психологический эффект. С хищным удовлетворением я увидел, как стальная цепь споткнулась. Из командирских башенок танков наверняка тут же высунулись обер-лейтенанты, озираясь сквозь пыль: откуда бьют, где засада, нет ли горящих соседей? Заминка длилась от силы минуту. Но эта драгоценная, отвоеванная у смерти минута спасла жизни как минимум двум сотням мужиков в потных рубахах, успевших живыми скатиться на дно наших окопов.

А затем батарея ударила уже всерьез. Не дожидаясь моей команды, едва спины последних отступающих скрылись за спасительными изгибами ходов сообщения, пушкари открыли беглый огонь на поражение.

«Сорокапятка» — пушка отличная, бьет как хлыстом. А уж когда к панорамам прильнули злые, отчаянные добровольцы, которых прислал нам на усиление командующий 21-й армией генерал-майор — тут пощады не жди. В этих расчетах случайных людей не было, каждый знал, за что умирает, поэтому били они без промаха. Не для своего спасения, а чтобы погибнуть не зря, чтобы численный перевес в убитых был точно на стороне врага.

Над полем гулко лязгнуло. Левофланговый танк вдруг дернулся, из-под башенного погона выхлестнуло жирное оранжевое пламя. Следом взвыла, закрутившись на месте, еще одна «тройка» — снаряд с хрустом разворотил ей гусеницу, разметав траки по стерне. Нам бы исправных танков КВ… Так и в контратаку пошли бы. Но не имеем.

Я впился взглядом в окуляр снайперского прицела ПУ. Немецкая пехота, осознав, что стальные бронещиты подбитых орудий стремительно превращаются в пылающие гробы, вопреки уставу не залегла. Наоборот. Серая масса сукна цвета «фельдграу» резко брызнула из-за чадящих укрытий. С надрывным, гортанным криком враг рванул вперед, на ходу вскидывая короткие карабины «Маузер». Они пытались нахрапом, на одной скорости и яростном натиске ворваться в наши передовые траншеи до того, как осядет едкая пороховая гарь. Бой неотвратимо переходил в стадию жестокой штыковой мясорубки. — Кр-рах! Рвах! — гудящую круговерть боя распороли сухие, хлесткие хлопки детонаторов. Сработали наши скрытые растяжки — осколочные мины ПОМЗ-2, щедро натыканные саперами на «нейтралке». Взрывы подняли фонтаны грязной земли. Рваные куски чугунных рубашек вперемешку со стальной шрапнелью сходу выкосили передние шеренги атакующих, сминая их строй. — Огонь! — надорвав связки, дико заорал я, с силой досылая патрон в патронник своей «трехлинейки».

И всё, что только могло стрелять на нашем рубеже обороны, изрыгнуло свинец. Траншея разом потонула в сизом пороховом дыму, оглохла от сухого треска винтовок и захлебывающегося лая «Дегтяревых», ну и немецких пулеметов, которых у нас было предостаточно. Нам спихнули много трофейного оружия, по принципу «на тебе Боже, что мне не гоже». Но нам годно, на самом деле, очень даже. И партизанам именно такое оружие в пору. Где же брать боеприпасы на свое оружие, если фронт откатился на сотни километров?

Я плотно вжался щекой в приклад, прильнул к окуляру оптического прицела, чуть крутнув маховик поправок. В перекрестии четко обрисовалась фигура немецкого гауптмана — он махал рукой, что-то гортанно крича своим солдатам. Трехлинейка привычно и жестко лягнула в плечо. Хлесткий, как удар пастушьей плети, выстрел… Был гауптман — и нет гауптмана. Осел кровавым кулем на пожухлую августовскую траву. Я тут же передернул затвор, выкидывая дымящуюся гильзу, и жадно начал шарить оптикой по полю, ища новую цель. Исключительно офицеров. Нужно было выбить им мозг, обезглавить эту серую стаю.

Нам жизненно важно было продержать немцев на этой дистанции как можно дольше. Заставить их лезть на рожон, рвать сапогами растяжки, чтобы мы, словно в жестоком тире, безнаказанно выкашивали их из всех стволов. Мне нужна была не просто вражеская кровь и сокращение поголовья тех, кто с оружием пришел на нашу землю. Нам требовалось вернуть людям веру.

У тех бойцов, что только что скатились в наши окопы, отступая с первой линии, глаза были стеклянными от животного ужаса. Танкобоязнь, паника, инстинкты вместо разума — вот что ими двигало. В такие минуты громкие слова политруков не работают. Работает только вид мертвого врага. Бойцы должны были своими глазами увидеть, что эти хваленые «сверхлюди» так же жутко орут от боли, так же заживо горят в танках, и что советская пуля рвет их плоть ничуть не хуже, чем плоть твоего товарища по окопу. Локальная, видимая победа — вот единственное лекарство от всепоглощающего страха.

Немцы пытались огрызаться. Рванулись вперед, серые мундиры падали за кочки, торопливо выставляя сошки ручных пулеметов MG-34. Над нашими головами, сбивая комья земли с бруствера, плотно засвистели пули. Но враг уже осознавал, что наступательный порыв сломан — началась кровавая агония атаки. Часть отрядов на флангах стала оттягиваться назад.

А вот рота, наступавшая прямо на мой сектор, потеряв убитыми гауптмана и лейтенанта, замерла в гибельной нерешительности. Отдать грамотный приказ на отход под кинжальным огнем оказалось попросту некому. И тогда немецкая пехота, еще пару минут назад уверенная, что сегодня победным маршем войдет в Гомель, дрогнула. Началось повальное бегство. Бросая тяжелое снаряжение, они бежали сломя голову.

А остервеневшие защитники Гомеля щедро слали им в спины свинцовые гостинцы. Я тоже не прекращал работу. Только теперь уже не тратил драгоценные секунды на выцеливание офицеров, а бил ритмично, зло, раз за разом всаживая пули меж лопаток бегущих рядовых и унтеров.

Грохот артиллерии справа заставил меня отвлечься. Наши пушкари сумели поджечь еще два средних танка. Но цена… Немцы, поняв, откуда исходит главная угроза, плюнули на «стрелковню» и сосредоточили весь огонь танковых пушек исключительно на нашей батарее. Мы потеряли два расчета.

Прямые попадания осколочно-фугасных смешали «сорокапятки», людей и землю в дымящееся месиво. Я стиснул зубы. Хорош ли такой размен? За пять спаленных немецких коробочек мы отдали две пушки с обученными артиллеристами. Немцам есть кем заткнуть дыры, у них резервы и налаженная логистика. А вот у нас каждый ствол и каждый артиллерист — на вес золота…

— Товарищ командир! Товарищ командир! — по дну траншеи, пригибаясь под свистящими пулями, ко мне подбежал Юсуфович. Лицо его было черным от пороховой гари, но глаза лихорадочно блестели дикой, залихватской радостью. — А ведь ловушки даже поджигать не пришлось! Запас цел! Значит, еще одну такую атаку железно сдюжим!

Я не стал акцентировать внимание на его бурных эмоциях, хотя где-то в глубине души успел мимолетно удивиться. Юсуфович всегда казался мне суровым, прожженным мужиком, вытесанным из камня, а сейчас он сиял с какой-то совершенно искренней, почти щенячьей, детской радостью. Откат адреналина после близости смерти делал с людьми странные вещи.

— Бойцам, отошедшим с первой линии! — хрипло гаркнул я, стараясь перекрыть стоны раненых и звон в ушах. — Кто голодный — в нишах приготовлены пайки! Разобрать немедленно! У вас ровно пять минут на прием пищи! Выполнять! И проверить обувь, одежду, чтобы ничто не мешало выполнять долг перед Родиной. Мой приказ быстро продублировать на всю линию!

Наверное, такого будничного, бытового, приказа в эти секунды не ожидал никто. Бойцы привыкли, что после отбитой атаки нужно срочно набивать диски, чистить заклинившие затворы или углублять окоп. Но я прекрасно понимал: в той адской мясорубке, что творилась на первой линии обороны, никто из них крошки во рту не держал уже сутки, а то и больше.

Нам же воевать здесь, насмерть вцепившись в эту землю, еще минимум день. А даст Бог, так и два. Без примитивной ротации, без минутного отдыха и калорий мы просто рухнем от истощения, и тогда свежие немецкие части возьмут нас голыми руками.

Спрыгнув на дно хода сообщения, я тяжело приземлился на стреляные гильзы. И в этот момент кто-то тяжело хлопнул меня по плечу сзади.

Война меняет рефлексы молниеносно. Мозг еще не успел оценить обстановку, а тело уже сработало само. Рука метнулась к поясу, пальцы намертво легли на наборную рукоять пресловутой финки. Я резко развернулся на каблуках, группируясь для удара в горло того, кто посмел незаметно подойти со спины.

Но удар замер в воздухе. Я буквально уткнулся в широкую грудь Уткина и тут же попал в его неуклюжие, медвежьи объятия.

Сразу стало ясно — он эмоционально выгорел дотла. У мужика наступило то жуткое состояние боевого шока, когда слезы льются сами собой, неподконтрольно. Его перемазанное сажей и землей лицо не кривилось в рыданиях, губы были плотно сжаты, но по щекам текли грязные мокрые дорожки.

Нервный тик дергал левую скулу, а тяжелые, мозолистые руки, сжимавшие мои плечи, мелко подрагивали. Я посмотрел в его глаза и увидел там бездну: мертвую, выпотрошенную усталость, дикую радость от того, что остался жив, и тут же — черное, рвущее душу горе по тем, кто навсегда остался лежать в поле.

В этом страшном калейдоскопе противоречивых чувств, бурлящих в одном человеке, можно было легко потерять рассудок. Наверное, именно так на фронте и сходят с ума. Но Уткин был сделан из крепкой породы. Этот сильный, упрямый мужик не позволит себе раскиснуть окончательно и не потеряет контроль над разумом. Ему просто нужна была одна минута слабости. Одна минута, чтобы снова стать человеком, прежде чем опять превратиться в солдата.

— Спасибо, что спас… — хрипло выдохнул он. Уткин тыльной стороной дрожащей ладони вытирал слезы, которые предательски продолжали течь, размазывая по впалым щекам въевшуюся копоть, пот и орудийную гарь. — Не меня, за это не стану… а вот их, людей. И армию. Чем больше отступит сейчас, тем больше шансов потом бить врага восстановив силы.

Затем он тяжело отстранился и посмотрел мне прямо в глаза. И в этом долгом, пронзительном взгляде читалось всё. Я прекрасно понял, о чем он сейчас думает. Ведь там, на передовой, когда их оборона окончательно рухнула, они были абсолютно уверены: всё, конец. Дорога на Гомель открыта. В их картине мира никакой подготовленной второй линии просто не существовало. Я вспомнил, как еще недавно Уткин раздраженно отсылал меня в тыл: мол, иди отсюда, пацан, не путайся под ногами у воюющих мужиков. А вышло так, что именно этот наспех сколоченный рубеж не дал немцам на плечах наших отступающих с ходу ворваться даже в деревню Прудок. А ведь от Прудка до городских окраин Гомеля — еще несколько километров по прямой. И мы эти километры врагу просто так не отдадим.

— Ты, лейтенант, не смотри на меня так… — Уткин тяжело сглотнул, силясь выровнять сбившееся дыхание. — Я двое суток глаз не смыкал. Человеческий ресурс — он ведь не железный, имеет свойство заканчиваться. Знаешь, я после Гражданской отвык уже от того, что людей можно вот так, в промышленных масштабах, на куски рвать. В Финскую тоже была война, крови попили, но там она мне показалась какой-то… другой. Снег, лес, позиционка. А тут — кромешная бойня. Ладно, отставить лирику. Давай, докладывай, что тут у тебя. Показывай свое хозяйство и линию обороны.

— Товарищ командир, докладывать будем под землей. Я настоятельно предлагаю укрыться в блиндаже, — жестко оборвал я, настороженно вглядываясь в затянутое дымом небо. — Мы тут успели кое-где перекрытия в три наката бревен сделать. Прямое попадание сотки, конечно, не выдержит, но близкий разрыв авиабомбы или гаубичного снаряда держать обязано. Лучше разговаривать там. Уверен, что немецкие «лаптежники» уже прогревают моторы на аэродромах. Или же их дальняя артиллерия прямо сейчас получает координаты и начнет методично бить квадратами. Такую оплеуху они без ответа не оставят.

— Да, твоя правда. Думаю, у нас не больше пяти-семи минут до налета, — кивнул Уткин.

К нему на глазах возвращалась командирская выправка, голос зазвучал тверже, собраннее. Шоковое состояние быстро отступало, уступая место холодному расчету.

— Я искренне рад, товарищ Уткин, что вы выжили, — негромко сказал я, пропуская его вперед по узкому изгибу траншеи. — Уверен: будущему гомельскому подполью или партизанскому отряду такие крепкие люди, как вы, точно лишними не будут.

— Ну ты не загадывай! Тут еще выжить нужно. На день бы задержать…

«Мы уже задержали немца дольше, чем в иной реальности. На день, но это же только начало,» — подумал я.

Самыми беззащитными мы оставались именно перед угрозой с неба. В нашем куцем арсенале чудом затесалась лишь одна трофейная немецкая зенитка — малокалиберный автомат, непонятно как оказавшийся в распоряжении тыловиков 21-й армии. К ней оставалось от силы шестьдесят бронебойно-трассирующих снарядов. Это было единственное средство, способное хоть как-то огрызнуться в зенит. Расчет получил строжайший приказ: бить только наверняка и исключительно в момент выхода бомбардировщиков из пике. Весь этот план строился на робкой надежде, что сработает наша масштабная обманка, и смертоносный груз ляжет строго в подготовленные пустые мишени.

Но я твердо намеревался хотя бы немного пустить кровь хваленой немецкой авиации. Для усиления огня мы приспособили три станковых пулемета «Максим», закрепив их на импровизированных зенитных треногах из тележных колес. Их стволы заранее задрали в небо, нацелив примерно в ту невидимую воздушную воронку, с которой стервятники должны были сваливаться в атаку.

Оставалось только гадать, в какой форме придет возмездие. Прилетят ли воющие «лаптежники» или немцы уже успели подтянуть тяжелую артиллерию, и сейчас с неба повалятся крупнокалиберные «чемоданы», методично перепахивая землю перед деревней.

Признаться честно, я даже испытал мрачное облегчение, когда со стороны запада донесся тяжелый, пульсирующий рокот авиационных моторов. Самолеты — это страшно, но это быстро. А вот слепой гаубичный обстрел выматывает душу часами.

— Воздух! Всем в укрытие! — заорал я во всю глотку. Мою команду тут же многоголосым эхом продублировали сержанты вдоль всей линии траншей.

Ну? Получится ловушка для люфтваффе? Или они и дальше, пребывая в полной безопасности, продолжат нас накрывать бомбами?

Бойцы, которых недели постоянных отступлений уже досыта накормили горьким опытом, среагировали мгновенно. Люди горохом сыпались в узкие щели перекрытий, ныряли в укрепленные блиндажи, забивались в глубокие деревенские погреба и ледники. Выложенные старым, крепким кирпичом, они уходили глубоко в землю и служили отличным убежищем от осколков — такие строения вполне могли спасти жизнь при непрямом попадании.

Сам я вжался в стенку хода сообщения у самого входа в добротный блиндаж и напряженно наблюдал за тем, как и куда выстраиваются в карусель немецкие самолеты. На поле боя наступила давящая тишина. Уцелевшие немецкие танки благоразумно оттянулись в тыл, а вражеская пехота залегла ровно на тех рубежах, где еще недавно находилась смятая первая линия обороны ополченцев.

Все, затаив дыхание, ждали развязки. Эту звенящую тишину рвал только нарастающий гул моторов.

И вдруг…

— Ура! — истошно, с надрывом закричали вокруг.

От автора:

Лето 1942-го. Немцы рвутся к Воронежу и Дону. Их надо задержать. Молодой политрук с опытом из прошлой жизни сделает для этого все. Ведь он защищает свою Родину — https://author.today/reader/605990