Пригород Гомеля.
19 августа 1941 года.
Стояла глухая ночная тишь. Изредка над горизонтом с негромким хлопком взмывали немецкие осветительные ракеты. Там, впереди, они заливали поле сражения мертвенно-бледным светом, но отсюда, с наших позиций, мы видели лишь желтоватые всполохи, скользящие по низким облакам. Иногда вдалеке нервно и коротко, словно спросонья, огрызался пулемет — и тут же замолкал. Немцы спали. Не все, но порядок — есть порядок. Отбой! Война по расписанию.
Уверен, что без задних ног спали в своих неглубоких ячейках и измотанные бойцы полка Народного ополчения. Там без порядка, но на глухой ярости, была устроена система обороны. Но воины не могли не воспользоваться затишьем перед бурей.
А вот мы работали. В темноте гулко лязгали лопаты о сухую августовскую землю, слышалось тяжелое, хриплое дыхание. Я прекрасно понимал, что загоняю людей почти в гроб этой непрерывной землеройной каторгой. Но мысленно твердил как мантру: «Еще немного. Еще чуть-чуть. Продержитесь хотя бы час…»
Все, что можно было использовать, как укрытие, все входило в общую систему, которая соединялась или завалами, или окопами, не ровными обязательно, с отводами по глубине. Так что не с нуля капали, а использовали уже все, что только можно, создавая из деревни, части ее, настоящий укрепрайон.
— Я так понимаю, нас стало больше? — негромко спросил я, разглядев в предрассветных сумерках незнакомые силуэты.
Это были не гражданские из того самого автобуса, а красноармейцы в запыленных, пропотевших армейских гимнастерках. Ощущение, словно бы я проспал что-то важное.
— Разрешите обратиться, товарищ командир! — из темноты вынырнул лейтенант.
Обратился правильно, по уставу. Сразу обозначил, что признает мое старшинство, несмотря на одинаковые звания. И дело тут было не в моем чувстве собственного величия, а в том, чтобы на рубеже не возникло смертельно опасной неразберихи.
— Лейтенант Воронин, Аркадий Геннадьевич. Выходили из окружения, — хрипло, но четко доложил он. — Часть отряда под командованием подполковника Митина осталась прикрывать отход на передовых позициях полкаа Народного ополчения. А меня с двумя сотнями штыков отправили к вам на усиление.
Я присмотрелся. Совсем молодой парень. Для меня, впрочем, и подполковник сейчас мог бы показаться юнцом, но этому лейтенанту было от силы лет двадцать. Щуплый, лицо еще по-детски округлое, измазанное землей. Даже непонятно, как его приказы могли воспринимать тертые жизнью мужики в строю. Однако, его голос сильно диссонировал со внешностью. Это был мужской баритон, крепкий, уверенный.
— Карту вероятных защитных сооружений и схему второй линии обороны видели, товарищ лейтенант? — спросил я уже жестким, окончательно проснувшимся командирским голосом.
— Видел, товарищ командир, — Воронин на секунду замялся, но выпрямился. — Не имею возможности со всем согласиться с тактической точки зрения. Но это ваше решение, ваш рубеж, и я подчинюсь беспрекословно. Товарищ Уткин просил меня особо о том…
Я даже не стал заострять внимание на этом легком выпаде. Юношеский гонор. Зато исполнительный, свято чтит устав и, что самое главное, в его глазах еще горела искренняя вера в то, что мы остановим здесь немцев.
— Принимайте участок. Занимайтесь работами, а местных жителей я сейчас буду отпускать по домам, — приказал я. — Своим бойцам установите сменный график: три часа копают, складывают баррикады, три часа отдыхают. В часы отдыха — спать всем непременно, проверяйте лично.
В целом контуры нашей обороны уже вырисовывались во мраке. Когда работает большая масса людей, да еще при достаточном количестве шанцевого инструмента, горы свернуть можно. Но, откровенно говоря, нашу позицию спасало то, что мы грамотно опирались на уже проделанную работу — саму деревню. Мы вгрызались в нее: углубляли крестьянские подполы и холодные ледники, маскировали позиции в сараях, приспосабливали ямы под ячейки, усиливали бревнами и землей толстые стены полуразрушенных домов.
— Разливайте горючку! — крикнул я бойцам у обочины, где выстроилась шеренга пустых бутылок а еще и бочки. В воздухе тяжело запахло бензином.
В откопанные загодя канавки стали заливать жидкость. Твердые суглинки не быстро пропускали влагу, был шанс, что много горючего останется в канавках и эта уловка еще обязательно скажет о себе.
Присев и прикрывая фонарик полой куртки, я принялся писать доклад Уткину. Некоторые фланговые участки, на плотную оборону которых у меня не было ни людей, ни понимания, где их брать, мы густо заминировали. В основном ставили примитивные растяжки, настоящих мин катастрофически не хватало. Теперь нужно было с ювелирной точностью зарисовать и описать безопасные проходы для наших отступающих частей, чтобы свои же не подорвались. Я это сделал.
Закончив, подозвал связного:
— Председателю колхоза передай мой приказ: пусть немедленно отводит людей в эвакуацию. Ну, из тех, кто согласен уйти. Их помощь на передовой больше не нужна, дальше сами справимся. И трактора подготовьте… обвешайте как следует. Даже свои отступающие в сумерках должны видеть, что у нас тут есть «танки»…
Психология. Но не моя придумка. Я знал, что нечто подобное бойцами Красной Армии применялось и при обороне Одессы. Тогда сильно немчура испугалась бутафорских исполинов. Чтобы не говорили, но наших танков они опасались особо.
Я еще раз критически окинул взглядом фронт работ. Да, тяжело, люди держались на честном слове и адреналине, но… Уткин, а следом и я, всё же послали прошения в штаб 21-й армии. Он через своего зама Руднева, я другими посыльными. Просили, чтобы генералы оставили нам добровольцев — да хоть сколько-нибудь! — и подкинули техники. Ну пусть бы с десяток пушек, но нам и то хлеб.
Я был уверен: в той, иной реальности ничего подобного бы не случилось. А здесь Уткин жив. Не погиб в бессмысленной мясорубке на второй день боев, а прямо сейчас грамотно и жестко организует людей на сопротивление. И мясорубки уже не столь и бессмысленные, ибо поля в пригороде окрасились в цвета фельдграу, немецкие трупные цвета.
Вышедшие из окружения работали с удвоенным азартом, на кураже. Бойцы были мотивированы злостью. Несмотря на свинцовую усталость, они еще два часа яростно вгрызались в землю, дооборудуя «лисьи норы», глубокие контуры которых уже четко вырисовывались на склонах.
Мне порой сложно было убедить людей бросить лопаты. Понимали эти бойцы, уже понюхавшие пороху, что главное оружие войны — это ломата. Ну и те трактора, которые помогали нам в строительстве.
Все ждали удара на рассвете, а я знал наверняка: немцы не пойдут в атаку с самого утра. У них война войной, а завтрак по расписанию. Их военная машина работает по педантичному, четкому графику.
Но понимал я и суровую физиологию: если не дать этим измотанным бойцам поспать хотя бы пару часов и не организовать им горячую кормежку, из них не выйдет солдат. Это будут просто полуживые мишени, не способные выполнять боевые задачи и удерживать накатывающие немецкие полчища на этой наспех созданной полосе укреплений.
Гомель.
19 августа 1941 года. 3 часа утра.
Генерал-майор Василий Николаевич Гордов не спал уже который день. Лицо осунулось, глаза воспалились от табачного дыма. Он мучительно осознавал, что больше, чем уже сделано, изменить нельзя. Или же ему попросту не хватало для этого полководческих компетенций. Волей злого рока брошенный командовать обреченной 21-й армией, он не был ни морально, ни профессионально готов к роли спасителя рушащегося фронта. Но он старался. Он делал всё, что мог.
— Докладывай, Ваня, — глухим, надтреснутым голосом произнес Гордов, тяжело опускаясь на деревянную скамейку.
Они находились в знаменитом гомельском парке, прямо напротив дворца Румянцевых-Паскевичей. Некогда великолепная усадьба XVIII века, ставшая Домом Пионеров после установления советской власти, теперь стояла с выбитыми стеклами, посеченная осколками немецких бомб.
Здесь, в зеленом сердце Гомеля, где до войны так любили гулять горожане, теперь яблоку негде было упасть. Парк и набережная реки Сож превратились в бурлящий котел из отступающих людей и техники. Нередко брошенной техники. Но… как получалось, что и брошенных людей. Тех, кто прикрывает отход целой армии, стоит насмерть на подступах к Гомелю, в основном горожане.
Одна из спасительных переправ через реку Сож была налажена как раз у окончания парковой зоны, между пристанью и электростанцией. Другая скрипела понтонами прямо под крутым холмом. Эта переправа была налажена даже не военными инженерами, гомельчане, сами, многие из которых потом отправились на линию соприкосновения с врагом, построили вторую переправу.
— Большая часть армии за ночь переправилась, — порученец генерала Иван Потужный докладывал бодро, почти бравурно. — Благодаря тому, что стемнело и снизилась интенсивность налетов вражеской авиации, у нас суммарные потери на воде значительно меньше, чем на начало вчерашнего дня.
Гордов мучительно, одними губами, улыбнулся и поднял на молодого лейтенанта тяжелый взгляд.
— Ты, Ваня, так мне докладываешь, будто мы войну уже выиграли. Или, как минимум, отбросили немцев обратно за Минск. А что насчет ночи… То она заканчивается.
— Товарищ командарм, ну так сдержали же немцев! — Иван горячо сжал кулак. — Предполагали же, что они еще к ночи прорвутся на улицы. Из-за этого гнали людей вплавь, даже худые лодки задействовали, перегружали переправы, теряли тягачи… А часть имущества вообще бросили, думали — не успеем вывести из Гомеля. Но ведь сдержали же оборону!
Гордов покачал головой и тихо, с горечью ответил:
— Не мы, Ваня… Не мы.
— Василий Николаевич, позвольте мне… — негромко начал старший лейтенант Иван Потужный.
Он занимал при Гордове неясную должность: не адъютант (в Красной Армии таких должностей официально не было), и даже не порученец по особо важным делам. Он просто находился безотлучно при генерал-майоре и обладал удивительным талантом по крупицам собирать важнейшие разведданные там, где, казалось бы, выудить было нечего. Но вот так, по имени-отчеству, Потужный обратился к безмерно уважаемому им командиру впервые.
— Ну, что еще скажешь, наглец? — Гордов устало повернул голову, но вдруг осекся.
Потужный было собирался начать говорить, как глаза генерала недобро сузились. Гордов резко вскочил со скамьи и тяжелым шагом устремился к аллее.
— Да на кой ляд ты сюда полуторку ставишь⁈ Что, материальную часть уже всю спасли⁈ Вози оружие, людей! — закричал Гордов на разрыв связок, рывком распахивая скрипнувшую дверцу пыльного ГАЗ-АА, нагло заехавшего прямо на территорию парка.
Мотив шофера для генерала был ясен как день. Приказ командарма гласил: людей на переправу пускать в первую очередь, технику — во вторую. Поэтому многие шоферы просто бросали машины у пристани, чтобы затеряться в толпе, перебежать по понтонам через реку Сож и укрыться в Новобелице — небольшом городке на том берегу, который пока еще не слился с Гомелем. Но сейчас-то… ситуация изменилась. Да и нервы у генерала сдавали.
Шофер Владимир Зеленцов, которого генерал буквально за шкирку выдернул с сиденья, кубарем вывалился из кабины прямо на покрытый каменной крошкой асфальт. Он вжал голову в плечи, приготовившись к удару. Мыслей сопротивляться не возникало: против генеральских звезд в петлицах не попрешь.
Но Гордов внезапно замер. То ли увидел застывший животный страх в глазах шофера, то ли посчитал рукоприкладство недостойным командарма.
В этот момент с пассажирского сиденья полуторки ловко спрыгнул лейтенант. Одернув запыленную гимнастерку, он чеканным строевым шагом подошел к генералу. Гордов окинул его цепким взглядом и сам невольно подобрался. Перед ним стоял командир, который явно уже понюхал пороха и прополз на брюхе под огнем не один километр. Форма в грязи, на скуле запеклась ссадина, но выправка — безупречная.
Но главное — лицо этого молодого воина горело скрытым, праведным гневом. Он смотрел на генерала прямо, не отводя глаз. В нем чувствовался стальной стержень, разительно отличавший его от тех растерянных командиров, что торопливо уводили свои поредевшие отряды за реку, всё дальше на восток — в сторону Новозыбкова и Клинцов, на брянское направление.
— Товарищ командарм! У меня к вам донесение от командира Второй линии обороны Гомеля, — голос лейтенанта чуть дрогнул: всё-таки субординация в какой-то мере была нарушена, — но взгляд остался твердым.
— Машину здесь бросить хотели? — всё еще тяжело дыша, но уже сбавив тон, жестко спросил Гордов. — Разве армии грузовики не нужны? Какая еще Вторая линия? Уткин прислал?
Вот тут генерал-майор чуть было и петуха в голосе не дал. Он был предельно благодарен Уткину, да и всему партийному руководству города. Именно их усилиями армия все же выходит из окружения, сдерживая немцев на одном участке. И тем самым, без взятия города, кольцо германцы не смыкают.
— Мы прибыли не за тем, чтобы машину оставлять, товарищ командарм. Мы видим, что здесь полно брошенной техники. Если в кузовах есть хоть какой-то груз — патроны, провизия, — который поможет обороне Гомеля, мы хотели бы его забрать на передовую. И донесение доставить.
Гордов молча, резким движением вскинул руку с раскрытой ладонью. Не для того, чтобы поздороваться с дерзким лейтенантом — он требовал бумагу.
Генерал вчитался в строки донесения. Написано было ровным, твердым почерком и, что в нынешней фронтовой суматохе случалось крайне редко, без единой грамматической ошибки. Что вообще выходило за грани понимания. Бумага слегка подрагивала в его пальцах. В какой-то момент генерал-майор даже подумал о том, что это опять немецкие диверсанты.
Были тут одни, прибыли в форме красных командиров прямо к парку, какие-то донесения привезли, якобы от генерал-лейтенанта Петровского. Что, мол, тот выжил и приказывал прекратить на день переправу. Но… как раз у генерала был старший политрук со старшим же военным прокуром, которые докладывали о смерти Петровского и доказательства у них были… Само тело Петровского, вывезенное его порученцем. Так что… от фашистов можно было ожидать чего угодно.
— Значит, некий лейтенант… — Гордов поднял покрасневшие от недосыпа глаза, и в его голосе зазвенел опасный металл. — Меня, генерал-майора, командарма двадцать первой армии, просит о содействии в обороне Гомеля⁈ — последние слова он выкрикнул почти с надрывом.
Хотел ли командир ополченцев, лейтенант Иван Шилович, сознательно вложить в эти сухие строки упрек в оставлении позиций? Или же это измотанная психика самого командарма, раздавленного тяжестью вынужденного отступления, заставляла его искать двойные смыслы? Но со стороны это выглядело именно так: какой-то дерзкий лейтенант упрекает в трусости кадровую армию.
Упрекает просто потому, что сам он встал насмерть и собирается делать то, что по уставу и совести должны были делать все — стоять в обреченном городе до последнего патрона.
Гордов усилием воли взял себя в руки. Он сжал челюсти так, что желваки заиграли на худых скулах. Этот лейтенант, сидя в своих наспех вырытых окопах, не видит и не может видеть всей оперативной карты. Он не знает, что над 21-й армией нависла смертельная угроза. Если прямо сейчас не увести измотанные дивизии за реку, туда, на восток, то совсем скоро, где-нибудь в районе Клинцов, бронированные клещи сомкнутся. И тогда возникнет новый «котел», по масштабам уступающий разве что страшной белостокской трагедии первых дней войны.
Нужно любой ценой спасать ядро армии. Отправлять разрозненные части на переформирование, чтобы влить их в свежие дивизии. Генерал никому не озвучивал эту страшную мысль, гнал ее от себя, но в глубине души с леденящим ужасом понимал: такими темпами немцы могут дойти до самой Москвы. И эти сохраненные сегодня солдаты будут защищать столицу завтра.
Генерал безмолвствовал не менее трех минут. Он стоял неподвижно, лишь тяжело дышал, изредка бросая мрачные взгляды в сторону площади Ленина. Там, у высокой кирпичной пожарной каланчи, продолжали скапливаться грузовики — водители в панике бросали их, спеша к спасительным мостам. Густой дым от горящих окраин застилал небо, сыпал серым пеплом на сукно гимнастерок.
— Ваня, — глухо, но твердо произнес командарм, принимая решение. — Отправляйся за реку, в Новобелицу. Отдай мой приказ. Те младшие командиры и красноармейцы, кто добровольно готов вернуться и сложить голову в боях с фашистами… пусть пополнят ряды ополчения. Ни одного старшего командира чтобы только не было. Они пригодятся в будущих боях. А бойцов еще наберем. Хоть в Сибири, хоть еще где. Командир — штучный товар. Но следи жестко, чтобы отток не стал массовым! Ядро двадцать первой армии мы обязаны сберечь.
«Цинично. Страшно обезличивать людей, превращая их в сухие цифры потерь и резервов, — с горечью подумал Гордов. — Но на войне иначе нельзя».
Он понимал непреложный факт: именно эта отчаянная оборона на окраинах дала армии драгоценное время. Благодаря ополченцам до сих пор функционировали переправы через Сож. Немецкие «юнкерсы» разгружали свои бомболюки в первую очередь на позиции ополчения, которое чудом вгрызлось в землю и не пускало танки в Гомель. И генерал считал себя в неоплатном долгу перед этими смертниками.
— Добровольцев дать не более двух тысяч штыков. Проконтролируй это лично, Ваня, особым образом, — добавил Гордов. — Из вооружения, что трудно транспортировать через реку… отдай им всё, вплоть до батальонной артиллерии. Пушки калибром выше «сорокапяток» не давать — они нужны нам. И это… что там немецкого есть — отдавай. Нам ни к чему, боеприпасов не найдем. А им, на два-три боя…
Гордов до хруста сжал кулаки. Два боя… все защитники Гомеля — смертники.
— Товарищ командарм, — снова подал голос прибывший лейтенант. Он сделал шаг вперед, не давая Гордову уйти в свои мысли. — Людей у нас мало. Нам позарез нужны снаряженные диски к пулеметам Дегтярева, Максимы. И, если есть хоть малейшая возможность — пистолеты-пулеметы. Обычными винтовками мы не удержим улицы, скоро предстоят плотные городские бои.
— Много ты от меня просишь! А чем мне армию прикрывать? — Гордов с досадой махнул рукой, но вдруг замолчал.
В его измотанном сознании мелькнула неожиданно спасительная мысль, принесшая странное облегчение. Теперь этот кровавый хаос отступления приобретал иной, вполне логичный окрас. Если там, на окраине, останутся упертые добровольцы с хорошим боекомплектом, то в рапорте для штаба фронта всё будет выглядеть иначе. Можно доложить, что именно армия жестко держит оборону Гомеля, планомерно отводя основные силы за водную преграду. Вроде бы всё складывалось гладко. И для военной истории, и для трибунала.
Смертельно уставший шофер Зеленцов, конечно, крепко обиделся на генеральскую грубость, но смолчал. Устав есть устав. И уже через полчаса он гнал свою дребезжащую полуторку обратно через весь горящий Гомель, по засыпанной битым кирпичом улице Советской, ко второй линии обороны. Рессоры машины жалобно скрипели: кузов был доверху забит оружием и цинками с патронами. Всё это богатство они с лейтенантом наспех, но жадно выпотрошили в парке из брошенных грузовиков и заглохших легких танков. И теперь этому бесхозному железу предстояло послужить своему единственному верному назначению — продолжить сеять смерть в рядах оккупантов.
Пригород Гомеля.
19 августа 1941 года. Полдень.
— Всем к бою! — сорвав голос, прокричал я, падая на дно окопа.
Был полдень. Вторая массированная атака за это бесконечное утро. Интенсивность немецкого артогня возросла настолько, что казалось, на передовых позициях полка Народного ополчения разверзлись врата в ад. Разглядеть что-либо сквозь чадный черно-желтый дым было сложно.
Сплошной стеной вставали фонтаны горячей от жары и огня земли, и порой было видно, как в небо, словно тряпичных кукол, подбрасывает изувеченные тела наших бойцов. Полк пока держался, но даже слепому было очевидно: эту атаку немцы хотят сделать прорывной любой ценой.
Связи не было. Буквально час назад я отправил к Уткину посыльного, но тот сгинул без следа. Хотя по тем данным, что были, от сплошного потока раненных, увозимых в город, командир еще живой. В здании сельсовета стоял телефонный аппарат, был провод и у самого Уткина, но трубка мертво молчала. Раций среди моих подчиненных не водилось. Мы ослепли и оглохли.
К тому же, я больше не командовал Второй линией обороны, а только лишь ее участком. Субординация, будь она неладна! Мне мучительно хотелось послать к черту того капитана, который внезапно прибыл из тыла принимать участок.
Это был не тот командир, кого я встретил в лесу. У меня вообще складывалось стойкое впечатление, что первоначального плана не существовало в природе. А та изначальная вторая линия обороны, которую велели строить еще до моего появления, была самоубийственной бутафорией — картонной мишенью, удобной для немецких танков.
Но ничего. Теперь мы повоюем.
Моей зоной ответственности осталась деревня Прудок. Зато здесь всё было сделано по моему уму: узкие улицы намертво перегорожены завалами и баррикадами из телег и бревен, на флангах ощетинились амбразурами земляные дзоты. По моему жесткому, даже бесчеловечному, но вынужденному, приказу у двух десятков крайних изб мужики полностью раскатали соломенные крыши, чтобы те не вспыхнули от первого же трассера. Голые крепкие срубы мы превратили в глухие огневые точки. Здесь нам и принимать бой.
Вдруг сквозь грохот канонады прорвался истошный крик дозорного:
— Бегут! Братцы, ополченцы с первой линии бегут!
Я поднес бинокль к глазам и до рези всмотрелся в сплошную пелену пыли и порохового дыма, где непрерывно ухали разрывы. Из этого сизого марева прямо на нас вываливалась беспорядочная масса бегущих людей. Первая линия дрогнула.
— Старшина Юзефович! — рявкнул я, не отрываясь от бинокля. — Бери своих погранцов и живо встречай беглецов! Выводите их на проходы мимо растяжек!
В окуляры было отчетливо видно, что эти обезумевшие люди ломились вслепую. То ли от паники, то ли до них попросту не довели схему минных заграждений, но бежали они прямо на те смертоносные растяжки, которые мои бойцы ночью заботливо установили в высокой августовской траве перед нашим рубежом.
Пограничники Юзефовича, пригибаясь, рванули из окопов вперед. На ходу они отчаянно замахали руками, хрипло матерясь и показывая бегущей толпе, куда сворачивать в спасительные коридоры, а куда категорически нельзя соваться.
И всё-таки одна растяжка сухо бахнула в густом бурьяне… Сердце гулко и больно ударило в ребра. Я сжал кулаки, силой заставляя себя выдохнуть. Спокойно. Холодный рассудок. Идти в такой бой с расшатанными нервами — верная смерть.
А через минуту вслед за людьми, словно выкатываясь из самых врат преисподней, из дыма и не осевшей пыли вынырнули угловатые темно-серые силуэты немецких танков. Они на ходу били из башенных пулеметов, методично, длинными трассирующими очередями поливая спины убегающих ополченцев. И это невзирая на то, что расстояние до них было еще солидным — точно больше километра.
— Дать сигнал артиллеристам! Ударить беглым огнем поверх голов! — прокричал я весьма спорный по уставу, но прямо сейчас жизненно необходимый приказ. Нужно было сбить темп наступающей брони и прикрыть спины остаткам полка.
Главное сражение за Гомель вступало в свою самую страшную фазу. И именно здесь, на этих перекопанных улицах Прудка, я должен был сдать свой главный экзамен на командирскую профпригодность.